Читаем Сады цветут полностью

А с фронта всё не было новостей, но между тем уже начали таять застоявшиеся снега, оголяя заспанную от морозов землю. Но пока весна смиренно вступала в свои владения, народ боролся с врагом. Именно народ, а не кто-либо ещё: ленинградцы, пережив одну из страшнейших зим блокады, убирали улицы от мусора, остатков оружия и трупов. В боевом деле было складно, но успешно: войска Красной Армии достойно противостояли противнику, окружив её демянскую группировку армий «Север». Но, увы, деблокировать Ленинград от лап врага всё ещё не удавалось. Неся огромные потери обычных рядовых, молодых и старых, женщин и детей, советский народ как никто другой знал вкус войны: гадкий, вперемешку со слезами и кровью, грязью и потом. Как сказала Светлана Алексиевич в своей книге «У войны не женское лицо»: «Если не забывать войну, появляется много ненависти. А если войну забывают, начинается новая. Так говорили древние.» — только те, кто всем своим нутром ощутил все тяготы войны, не возьмутся за неё. А те, по чьей вине и произошла война и те, кто только слышал о ней не прочь её и повторить.

Так и продолжался день за днем у Нади Рябиновой: в ожидании письма от отца и Юры. Но ни от одного, ни от другого телеграмма так и не приходила. Забросив стихи и театры, девушка проводила по двенадцать часов на заводе вместе с матерью, ибо еды было мало, а рабочим предоставлялся двойной паёк. От болезненной усталости ей редко приходилось изнывать от тоски по новоиспечённым солдатам, но, приходя ночью домой, она всегда смотрела в сторону лужайки, где простиралась тропинка к их саду. А дальше следовали голод и засуха…

Есть одно явление, который связывает человека и животного — это способность приспосабливаться, способность выживать. Если животное попадает в критическую для него ситуацию, угрожающую ему или его потомству, то он либо жертвует одним детёнышем на благо остальных, либо дольше и усерднее охотится. Так и человек: он сделает всё, чтобы выжить, несмотря на окружающие его условия. С голодом каждый стал сам за себя: у каждого была критическая ситуация, от которой зависела жизнь человека или его детей. Появилось разобщение. Но отличает человека от животного одного огромное «но» — у человека есть нравственность, есть душа. Невзирая на голод, бомбёжки и смерти люди продолжали кормить себя как не физической, так духовной пищей, сохраняя трезвость рассудка: в том же блокадном Ленинграде Театр Музыкальной Комедии проработал все девятьсот дней блокады. Также стоит упомянуть всеобщее желание ленинградцев сохранить наследие Эрмитажа: множество экспонатов, исторически важных рукописей (в том числе и А.С. Пушкина) были сохранены и вывезены только с помощью обычных граждан и военных, объединивших свои силы на благо искусства. Театры, живопись и стихи были так же важны для людей, как оружие и продовольствие, иначе мы бы не читали и пели с таким трепетом стихи и песни военных лет. А сколько писем было послано! Фотографии, стихи, воспоминания — всё это и составляет наследие войны, тех кровавых лет, которые кроятся не только в задокументированных записях, но и в телеграммах обычных рядовых…

Такая телеграмма пришла и ей, да, именно ей. Она наконец-то дождалась письма…

Это произошло в мае тысяча девятьсот сорок второго. Тогда был особенный день: солнце светило сквозь вуаль затянувшихся туч. Надя еще процитировала Пушкина: «Люблю грозу вначале мая!». Она, как и великий поэт, очень любила такую погоду. Контраст жёлтого и серого — тучи и солнце. Надя встала гораздо раньше, чтобы перед работой почитать стихи. Но её так и тянуло на улицу, ибо она неимоверно соскучилась по обычным беззаботным прогулкам. Время, когда она могла спокойно прогуливаться, давно стерто грубой щетиной войны. Да ещё и постоянное чувство голода не давало насладиться полнотой пейзажей. Тем не менее, она всё же решила прогуляться. Как душиста была сирень в тот день, а какими наливными казались болтающиеся на дереве яблони, хотя они были ещё далеко неспелыми. Но трава была неподвижна и без капли росы, даже собаки и то не лаяли. Всё казалось таким тихим…

Проходя мимо заспанных улочек, она завидела фигуру, старающуюся выкрутить ведро из колодца. Фигура достаточно тучная, а потому Надежда сразу признала в ней мать Юрки — Надежду Витальевну: женщину до нéльзя добрую и ласковую, но по деревне судачили, будто она одна из самых главных сплетниц. Наде всегда нравилась эта женщина, ибо муж стал калекой в гражданской, а она сама взрастила троих мальчиков. Невероятной силы, казалось, была Надежда Витальевна, но почему-то ведро с водой будто было слишком неподъемной ношей для неё. А потому Надя решила ей помочь:

— Вам помощь не нужна? Давайте я ведро выкручу.

— Ой, Надька, ты что ли? Не признала, ей Богу! Я уж тут раскраснелась вся. Конечно, можешь помочь. — она дала Наде выкручивать ведро, а сама начала: