Читаем Садгора полностью

Гудела многоголосая толпа пассажиров, набившихся в троллейбус, который шёл по Русской улице от окраины прямо к центру Садгоры. Водитель, похожий на вампира, видя, что свободных мест уже нет, спросил громко на весь салон: «На остановке «Старое кладбище» выходят?» – «Нет, ни, не треба», – отвечали вразнобой пассажиры, что торопились в понедельник утром на работу и были рады доехать побыстрее. Лейтенант пропустил проехавший без остановки очередной троллейбус и стал нервничать. Встал же пораньше, погладил брюки, начистил туфли, успел позавтракать в офицерском кафе вкусной почти домашней запеканкой с чаем, вроде всё рассчитал, чтобы успеть к 8 часам. Первый день на службе, не хотелось её начинать с опоздания, как это было в первом году в училище. Тут ещё комендант грозил прировнять опоздание к дезертирству, хотя это навряд ли. Мимо остановки проехал длинный чёрный легковой автомобиль с военными чёрными номерами и остановился в метрах десяти за остановкой. Его брат-близнец остановился прямо напротив Феликса. В первой машине чёрное тонированное стекло опустилось и в образовавшемся проёме показалась рука в генеральском обшлаге, жестом требуя подойти. Лейтенант подошёл и представился, приложив руку к головному убору.

– Куда опаздываешь, летёха?

– В комендатуру, товарищ генерал.

– А где она у вас?

– Рядом со штабом дивизии, товарищ генерал.

– Садись, подвезу, мне туда же. Да не в мою машину, в другую садись, что за мной едет.

Феликс, слегка ошалевший от предложения, открыл во второй машине дверцу рядом с водителем и чуть сослепу не сел на генеральскую фуражку, которая ехала на почётном переднем сиденье. Водитель – старший прапорщик, бывалый, седой, только усмехнулся: «Мы завсегда на двух машинах. Так заведено. А вдруг одна сломается? А командующему некогда. А фуражка – она что, мне солидности придаёт, да и запасная она, первый наряд едет в первой машине». На заднем сиденье лейтенант сидел по стойке смирно, лишь однажды позволил себе облокотиться на спинку, но одёрнул себя, снова выпрямился, заметив, что спинка и сидушка намного мягче, чем его общежитский стул с резной спинкой. «Лет через двадцать – двадцать пять сам на таком буду ездить», – размечтался помощник коменданта и на рукаве его рубашки как будто бы начало прорастать генеральское шитьё.

Когда вторая машина по городским перекресткам и светофорам догнала у штаба дивизии первую, настоящий генерал-лейтенант уже вышел и фантазёр лейтенант-генерал не смог его поблагодарить. Трудно сказать, отчего командарм подвёз лейтенанта с обочины. Каждый генерал когда-то был лейтенантом, но уже не будет снова молодым, тогда как не каждый лейтенант генералом станет, но его молодость будет платой за генеральство. Таков непреложный закон военного жанра.

Командующий армией проводил в штабе дивизии совещание, в стране было неспокойно, но не потому, что враг наружный стал злее, а потому, что беда пришла изнутри – откуда не звали. С самого что ни на есть верху пришла, прямо от главнокомандующего, заболел он перестройкой аж до ревматизма. Пошевелиться сам, как паралитик, не может и другим не даёт, а всё говорит-говорит, а что говорит – ничего генералы и замполиты понять не могут. Слова вроде не матерные, но лучше бы матюкнулся, честное слово, сказал: «Мол так и так, вашу мать, делать то-то». Но нет – плюрализм, консенсус. Что с этим в армии делать? Этот начальственный ревматизм оказался заразным, все стали говорить то, чего не понимали, тогда как раньше говорили то, во что не верили.

Помощник коменданта дошёл от штаба дивизии до заветного дворика комендатуры, возле которого уже стоял знакомый уазик, за рулём был Васыль, который втихаря от начальства всё-таки возил в воскресенье девчонок на речку. Во дворе на лавочке под виноградом сидел офицер в форме капитана: «О, нашего полку прибыло! Георгий – старший помощник коменданта, можно – Жора, пока шеф не слышит!» Закурили, хотя Феликс не курил, но это ради знакомства. Старпом имел несколько помятый вид, видимо выходные провёл не слезая с коня и уничтожая зелёного змея, которого офицеры, а тем более все георгии-победоносцы, не боятся. Он изучающе посмотрел на новобранца: «Может за прибытие по полста, пока МихалЮрич ещё не подъехал?» – «Да в такую рань не хочу». – «Ну, как знаешь, а мне надо, а то болеть буду. А болеть нельзя, мне ещё гауптвахту проверять». В двухтумбовом потёртом столе старпома одну из тумб занимали три предмета: всегда открытая литровка водки, порезанная головка лука и гранёный стакан на подставке. Стакан был один, пара к нему давно разбилась вместе с графином, которые вообще-то комплектом должны были стоять в камере для арестованных офицеров на гауптвахте.