Инициативный Николай-угодник с противоположной стены посмотрел на это дело сначала строго. Он видел такого же добра молодца и раньше, в первую Отечественную войну, тогда под ним убили пять лошадей, а на нём были усы и гусарский мундир, цвет которого старик запамятовал, и тот был посмелее, чем этот. Но глаза у них одинаковые, таких уже не делают. Всё давно записано в небесной канцелярии и уготовлено Феликсу: и большая любовь, и девять детей, и усы в пол-лица. Старик загадочно улыбнулся в седину уголками рта и как будто бы подмигнул Феликсу левым глазом. Или это был дым от свечи, попавший Феликсу в глаз, и это он моргнул? Кожа не сразу впитала святую воду крещения. «Ты что, вспотел? Первый раз в церкви? Да успокойся, ничего плохого с тобой тут не сделали», – Аня вытерла заботливой рукой мокрый лоб взволнованного комсомольца, когда они вышли на улицу. Что за таинство это было? Учитель Николай, так разве бывает по церковному букварю? Ведь написано на одной странице: просите и дано будет; ищите и найдёте; стучите и отворят вам. Но на другой странице написано также, что будет дано именно то, в чём есть нужда, а не то, что просят без нужды.

От Соборной площади спустились к театру на Фишпляце. Раньше на этой площади торговали рыбой, вот откуда и пошло название. Аня похвалилась: «Точно такой же театр стоит знаешь где? Да причём здесь Питер… Таких в мире всего три: в Вене, во Львове и у нас!» Здание действительно было хорошо собой. «Похож на большую табакерку», – ответил Феликс, хотя он никогда не видел табакерок, ни великих, ни малых, и сам не понял, сделал ли он театру комплимент или прировнял его к коробке для обуви «Цебо». В городе, где было его училище, здание театра не имело всяких завитушек и статуй на фасаде. Оно было современное из чёрного стекла и серого бетона в форме строго прямоугольного параллелепипеда, очень похоже на училищное ристалище. На его сцене артисты тоже бегали, скакали и лазили как обезьянки-капуцины по команде режиссёра.

Полюбовавшись, пошли мимо Дворца культуры, на фасаде которого четыре атланта тащили на себе последние два этажа. «Тут раньше был «Еврейский дом» и они в нём собирались», – прошептала Аня. «А теперь они где?», – также шёпотом спросил её Феликс. «А теперь они везде», – ответила Аня. Смеясь зашли в находящийся неподалёку кинотеатр с тривиальным сезонным названием «Октябрь». «Анечка, а чем это пахнет? Перестройкой?» – «Феликс, это же попкорн». Вот чем пахнут перемены – жжёным маслом.

Прокат фильма «Асса» докатился и до Садгоры, на экране мелькала какая-то непонятная им чужая жизнь, но на её фоне звучали знакомые песни Гребенщикова со дна его глубокого «Аквариума», Агузаровой – ещё не из космоса, а из «Браво», и эта, самая главная, в исполнении смертью смерть презревшего Виктора Цоя: «Перемен требуют наши сердца-а-а… И вдруг нам становится страшно что-то менять». На экране и в руках зрителей в зале стали гореть свечки и зажигалки. Феликс не курил, спичек с собой не носил, ничего не поджигал и не жёг, но вместе с Аней подпевал последнему романтическому герою грядущих краш-перемен. Будущий гомеопат Аня пела очень красиво: «В нашем смехе и в наших слезах, и в пульсации ве-е-ен…»

Вышли на улицу. Перемены манили, но только не такие, какие коснулись кинотеатра, построенного в стенах темпля. Фильм тоже оставил двоякое ощущение, ну, не укладывалась картинка о советском молодящемся гангстере и застрелившей его молодой любовнице в их представление о нормальной жизни. Не знали они, что так теперь и будет, но даже, если бы и знали, им бы это всё равно не понравилось.

Отставной доктор, продав корзину яблок, налегке вернулся с базара и, забрав дочь, уехал домой. Феликс, сжимая в кармане не пригодившееся «изделие № 2», смотрел вслед уходящей электричке, воскресное свидание завершилось её прощальным одним длинным гудком.

Головной убор.