Читаем Ропот полностью

— «Ладно, достаточно»— это говорил коренастый и крепкий пёс сизоватого цвета. Он произносил свои реплики спокойным, низким голосом, четко сегментируя их, как опытный рабочий, выполняющий рутинную операцию. Или, вернее, этого пса можно было сравнить со своего рода конвейером слов — каждое поступающее слово обрабатывалось, приводилось в надлежащий вид, проверялось на соответствие критериям качества продукции, затем для слова склеивалась коробка интонации — аккуратная и ровная — туда упаковывалось слово, коробка заклеивалась и становилась частью до предела стандартизированного потока устной речи. Этот пёс был фабрикой, сборочным механизмом, хорошо опробованной технологией. — «Выпустили пар и хватит. Значит так»— он посмотрел на Хренуса — «Меня зовут Дымок, и я здесь — бригадир. Суть такая — экскаватор рыхлит землю, из неё лезут крысы, мы их гасим. После убоя можете брать себе сколько хотите и есть сколько хотите. Но во время работы — не есть. Если не будете филонить и проблемы создавать, то всё нормально будет, и наваритесь прилично. Вопросы?»-

Молчание стаи Хренуса было ответом Дымку. Конечно, даже несмотря на очевидную харизму говорившего, бродячие псы не относились к нему уважительно, но перспектива «прилично навариться» была для них весьма заманчивой, что и диктовало правила поведения.

— «Хорошо»— Дымок кивнул в знак одобрения — «Тогда погнали»-

Дымок тяжело и медленно, как старый тягач, подкатился к экскаватору и несколько раз хрипло гавкнул.

Кому? Человеку? Машине? Другому псу в кабине? Сквозь запотевшее, мутное стекло нельзя было разглядеть, кто находился за рычагами управления, да и это сейчас не было важно.

Экскаватор отрывисто дернулся, двигаясь будто в покадровой анимации.

Вонзил свою латную рукавицу в мокрую землю

Вывернул ком земли

Что-то заворочалось внутри него

Как черви из зараженной раны, из развороченной земли показались крысы. Раздался вопль Дымка:

— «Ну, псы, погнали!»-

И стая Хренуса и фермерские псы бросились к крысам, которые, едва успев вылезти из их уничтоженной среды обитания, уже неслись по полю, гарцуя, как лошади на ипподроме. Их движение сопровождалось странным звуком, больше похожим на щебетание. Некоторое время казалось, что их малый рост и природная мусорная юркость превзойдут собачью скорость, но вот уже первая крыса оказалась в пасти Шишкаря. Её рот широко раскрыт. Была ли это гримаса ужаса? Скорее, это было удивление от того, что её небольшой мир, ограничивающийся норой (Маленькая крысиная комната) и полем, был за секунду разрушен, и она теперь находится во власти некого хтонического чудовища, корчась от боли. Разумеется, одной крысой дело не ограничилось, и вот счёт уже пошел на единицы, а затем и на десятки. Дымок срывал глотку, лая:

— «Крыс не жрать! Задавили, и бросили! Потом сожрете!»-

Всё поле было уже усеяно трупами. Некоторые выглядели, как будто бы прилегли отдохнуть — хлоровое удушье — другие были все перепачканы собственной кровью — срезаны пулеметным огнём — а третьи представляли собой развороченные остовы, являя собой следы борьбы псов за добычу — детонация наземной мины. Некоторые крысы после того, как псы отпускали их из пасти, продолжали как-то странно дёргать задними лапами подобно испорченным заводным игрушками — последняя пробежка к смерти. А сами псы уже вскоре приобрели откровенно дикарский вид — с их губ капала кровь, ею же были пропитаны и их шкуры. Шишкарь вместе с каким-то из фермерским псов схватили одну крысу — первый за голову, а второй — за зад. Они тянули её в разные стороны, пока что-то внутри крысы с хлопком не лопнуло, и на морду псу из дымковской бригады не вылетели розовые нитки кишок.

— «Фу, блядь»— пёс брезгливо замотал головой.

Экскаватор всё поднимал пласты грунта, и воздух пронизывался новым предсмертным щебетанием. Оно выводило штрихами профиль естественного садизма.

Хренус, пыхтя от напряжения, носился по полю наравне с другими псами. Крысы остались такими же, какими он их помнил ещё в городе. Писклявые клубки, свертки банальностей. Они настолько громко, насколько позволяли их крошечные глотки, орали проклятия и мольбы на своём не очень понятном собакам языке. «И как только Блеск их пиздеж понимал?»— Хренус передернулся судорогой воспоминаний — «Ну он всегда умел выкрутиться, ему всю жизнь все кости в пасть, упакован по полной… любимец собак… облапошиватель людей…».