Читаем Романески полностью

Корпя над «Соглядатаем», я «Бесов» не читал. Однако все произошло так, как будто мне захотелось воскресить своим пером ту же запретную пустоту, ту же центральную полость и воспроизвести в душе собственного романа ту же молчание-тишину, но — в отличие от Достоевского — использовав пустоту в качестве животворной силы. В связи с этим повторяю: «белая страница» в «Соглядатае», которая, как может показаться, играет там (между первой и второй частями рассказа) роль материального указания на некое недостающее (указание, на мой взгляд, грубо настойчивое), в действительности обязана своим появлением обыкновенному типографскому браку: будь в наборе первой части несколько строчек больше, злополучная страница была бы заполнена более или менее так же, как все остальные.

Когда я был ребенком, в кино мы ходили нечасто, потому-то и произвели на меня столь мощное впечатление те фильмы, которые мне удалось посмотреть. Из-за одной из кинокартин меня целый месяц — и потом, время от времени — по ночам терзали такие кошмары, что снова пришлось пить бромистый сироп. Речь идет о вышедшем на экран в середине 1930-х годов «Человеке-невидимке» с Франшо Тоном в главной роли. По сей день я вспоминаю кадры, в которых присутствие-отсутствие сумасшедшего убийцы вполне было способно повергнуть в трепет маленького мальчика, уже слишком чувствительного к преступлениям, совершенным некой пустотой, образовавшейся в непрерывности мира. Такова сцена с шофером, полагавшим себя в полном одиночестве на пустынной дороге и счастливо избегнувшим преследующей его смерти, которого задушил его же собственным шарфом человек, спрятавшийся на заднем сиденье еще в гараже. В конце преступник, окруженный в бараке посреди пустыря, покрытого свежим снегом, делает попытку скрыться: видны лишь отпечатки его ног, возникающие по мере того, как невидимка медленно продвигается вперед; укрывшиеся в ближнем лесу полицейские стреляют; оттиск отсутствующего тела появляется на снегу.

В конце этого десятилетия де Коринт тоже часто заговаривал об «исчезновении», не объясняя, каком: то ли о физическом (то есть о побеге), то ли о метафизическом уничтожении посредством, например, принятия религиозного закона (христианского, буддистского или бог знает какого еще). Человеком, желавшим покончить жизнь самоубийством, он не был. «Больше вы меня не увидите. Я ухожу, — говорил он и порой добавлял: — Внутренне», — что, как мне думается, было коротенькой цитатой из какой-то книги, прочитанной в юности. Как и на многих экзальтированных интеллигентов того периода, сильное впечатление произвели на него ритуальные церемонии национал-социалистов в Нюрнберге. Он произносил страстные, граничившие с безумием речи о миссии германского Рейха, вступившего в битву с красным зверем, возвещенную святым Иоанном в «Апокалипсисе», и, пребывая в каком-то бреду, смешивал гитлеровские обедни с певчими с виденной им в Бейруте инсценировкой «Парсифаля».

Один достойный доверия свидетель, встретивший графа Анри тогда в Баварии, описывает его как род трупа, получившего отсрочку, как существо ни живое ни мертвое, как подобие привидения. Испитой, худой как скелет, де Коринт сидел за письменным столом, заваленным бумагами, по-видимому то и дело исправляемыми черновыми набросками ныне утраченной рукописи (к чему, возможно, приложил руку самый уважаемый парижский издатель), над которой работал в продолжение долгих лет. Какой-то плед, наброшенный на плечи, согревал ему шею, хотя стояло лето. Над этой мертвеце-образной фигурой виднелось костистое неподвижное лицо мумии, только что освобожденной от своих пелен — как это было в вышеупомянутом фильме, — вокруг увеличившихся от лихорадки глаз лежали темные тени; взгляд был устремлен в одну точку; разговаривая, граф едва шевелил истончившимися губами. Весь его облик ассоциировался с импрессионистской картиной, изображающей Эдуара Маннере за рабочим столом. Сидя совершенно неподвижно вопреки пылкости речи, он с воодушевлением близким к безумию говорил о морских приливах, о двигающихся вслед за водой водорослях, о пустотах среди камней, где образуются опасные воронки, о полосах пены на поверхности моря…

Однажды, перечитывая свои записи, я обнаружил, что его сын мог быть моим однокашником по Национальному сельскохозяйственному институту. Я не помню, в какой период своей работы мне удалось наскоро набросать на бумаге эти несколько фраз, как теперь кажется, не имеющих отношения ни к чему определенному. Так давно был написан этот документ, представление о предмете которого делается все более смутным, что я просто не способен сопоставить с чем-либо определенным тайные намеки, изобилующие в предложениях, написанных десяток лет назад. Мне не вспоминается ничего конкретного из того, что могло бы касаться возможного присутствия молодого де Коринта в той же украшенной яркими фресками Удо и Брианшона аудитории, в какой находился и я. Надо бы изучить список студентов в институтском ежегоднике.