Читаем Романески полностью

Таким образом, я продолжил учебу как свободный экстерн, то есть без репетиторов и пищевого довольствия; но в доме появилось немного больше денег, а суровая швейцарка Лина стала мне готовить обеды несравненно более вкусные и сытные, чем те, что подавались в лицейской столовке. Папа все так же по утрам разводил нас с сестрой по «школяндрам», расположенным на некотором удалении друг от друга. Он мерил землю своими длинными ногами, а его дети трусили рядом по проспекту Дю Мэн, бульвару Вожирар и бульвару Пастера. Когда мы поднимались на его, бульвара, верхнюю точку, всякий раз неожиданно для нас на фоне утреннего неба, над кронами деревьев возникали увенчанные башенками крыши центральной части школьных зданий, коих черепичные скаты ярко блестели в первых лучах солнца; сложная архитектура крыш напоминала нам перекрытия какого-то замка времен Возрождения, и мы окрестили мой лицей Schloss-Buffon в честь Шамиссо де Бон-кура, чью трогательную поэму об утраченной родине мы декламировали на немецком языке, спускаясь вниз по центральному тротуару бульвара.

Все это действительно было реальным, то есть фрагментарным, ускользающим, бесполезным, даже настолько случайным и частным, что каждое событие и каждый момент времени казались беспричинно происшедшими, а любая жизнь в конечном итоге представлялась лишенной всякого объединяющего смысла и значения. Появление современного романа связано именно с этим открытием: действительное не является непрерывным и состоит из беспричинно противостоящих друг другу элементов, каждый из которых уникален, из элементов тем более трудно воспринимаемых, что они возникают алеатуарно, сиречь непредвиденно, вне связи с чем-либо.

Англосаксонские эссеисты утверждают, будто романический жанр зародился в начале XVIII столетия, и никак не ранее, когда Дефо, а вслед за ним Ричардсон и Филдинг решили, что действительность — это то, что существует сейчас и здесь, а не где-то там, в «лучшем» замирье, вневременном и абсолютно целостном. Отныне реальный мир более не соотносят с абстрактной (и совершенной) идеей вещей, повседневное существование которых до сих пор было всего лишь бледным отражением; теперь его стали помещать в предметный мир, имеющий место здесь, внизу, в тот, который каждый видит, слышит, осязает и воспринимает в меру накопленного опыта.

В результате действительное, которое ранее находило себе место исключительно в общем и универсальном (знаменитые «универсалии» схоластиков), вдруг оказалось таким простым, что сделалось невозможно — разве что ценой серьезных уменьшительных искажений — включить его в категории чувства. То, что впредь будет именоваться novel²⁰, чтобы точнее охарактеризовать новизну жанра, стало обращать на себя внимание исключительно конкретными (что вовсе не означает «объективными») подробностями, передаваемыми со скрупулезной простотой, даже во вред (что со всей очевидностью обнаружится скоро) осознанию общего образа или любого другого целого.

Итак, целостность мира начала распадаться. Что же касается компетентности рассказчика, то она поначалу считалась прежней. Позволительно даже сказать, что она укрепилась благодаря мнению о том, что существует только тот мир, который ему известен. Все спустились на землю, однако, как никогда прежде, рассказчиком оказался некий богочеловек. Только отныне он более интересовался мелкими, непосредственно воспринимаемыми вещами, а не великими опосредованными концепциями.

Лишь с приходом Лоренса Стерна и Дидро повествовательная речь заявила о своем праве на полную творческую свободу и на некомпетентность, на каждом повороте повествования утверждая с заговорщицкой усмешкой на устах: «Значения всего этого не знает никто: ни я, ни вы. И потом какой это имеет смысл, если при любом раскладе можно придумать все что заблагорассудится?» Вспомните удивительное начало «Жака Фаталиста», логично ассоциируемое с началом «Безымянного» Сэмюела Беккета, появившегося два века спустя.

Вслед за революционным восторженным периодом, когда понятие истины (божественной и человеческой) было походя поставлено под сомнение, после хаоса кровавых революций, цареубийств и якобы освободительных войн произошел неизбежный откат: во Франции взяла власть в свои руки буржуазия (как монархического, так и католического толка), и почитаемые ею ценности потребовали нечто обратное, а именно абсолютную прочность смысла, безукоризненную полноту действительности, временные и причинные гарантии и никаких, даже самомалейших, противоречий. Как высоко находились эмпиреи, где блуждали мысли Жака с их пространством, вдруг, ни с того ни с сего, распадающимся на составные части, с их нарочито запутанными интригами и временем, которое по собственной прихоти то искривляется, то возвращается вспять? А лежали они значительно дальше, чем те, где совершаются наши сегодняшние блуждания. С приходом Бальзака цельность мира и компетентность рассказчика оказались на самой высокой и ранее не доступной точке.