Читаем Романески полностью

Родилась «реалистическая» идеология, в соответствии с которой мир, замкнутый и окончательно утвердившийся в своей завершенности, тяжеловесный и однозначный, — абсолютно доступен для осмысления; идеология, в соответствии с которой все романические составляющие должны быть (и таковыми являются) классифицированы и иерархизованы, а интрига — линейная — обязательно развертывается сообразно с бодрыми законами рационализма, тогда как характеры суть типы: старик — это скупость, юноша — амбиции, мать — самопожертвование, и так далее. Так — очень быстро — возвратилось универсальное.

Даже когда Бальзак вскрывает зарождающееся дробление человеческого труда и вслед за ним — дробление всего общества и индивидуального сознания (именно поэтому марксист Лукач увидел в Бальзаке революционного писателя, сражающегося с капиталистической индустриализацией и порожденным ею отчуждением), то делает он это в лоне текста, где, наоборот, все способствует усилению побеждающей буржуазии, благодаря невинно-безмятежной непрерывности повествования, которая призвана убедить читателя в том, что в системе нет никаких серьезных (структурных) трещин, а спокойное отправление власти и доминирование над миром одного класса справедливы, необходимы, ибо великий писатель этим занимается тоже и даже под прикрытием тех же идеалов. За субъективностью, признанной энциклопедистом Дидро, естественно следует объективность, точнее ее маска.

Между тем вскоре появляется Флобер. Происшедшая в 1848 году первая пролетарская революция стала заметной вехой XIX столетия. Добросовестность и общепринятые ценности начинают стремительно терять авторитет. «Мы», так же открывающее «Госпожу Бовари», как и закрывающее эту книгу (ибо ее последние фразы, написанные в настоящем времени изъявительного наклонения, также указывают на позицию, занимаемую писателем внутри описываемого им универсума, а не в каких-то эмпиреях абсолютного знания), немыслимые предметы, такие как чудовищная фуражка Шарля (о мой красавец котелок!), странные бреши в повествовании, к которым мы еще вернемся, — все это говорит о том, что роман как явление снова подвергается сомнению. Но теперь процесс будет развиваться стремительно.

Однако относиться к Бальзаку как к коротенькой интермедии нельзя. Если он и остается примером, излюбленным и показательным (отсюда проистекает историческая значимость, которую мы должны признать за его монументальным творчеством, пусть даже таким тяжеловесным, что удержать его в руках невозможно); если он и стал символом совершенной легкости существования в лоне его надувательской системы, именуемой «реализмом», то все равно, невзирая ни на что, названная система с момента своего возникновения и по сей день живет и процветает; и именно этот литературный метод неизменно пользуется особым фавором и у широчайших читательских кругов, и у традиционалистской критики.

С середины XIX века наблюдается параллельное развитие двух семей романистов. Представители первой упорно строят — поскольку буржуазные ценности остаются в почете как в Риме, так и в Москве, хотя уже никто и нигде в них более не верит, — раз и навсегда закодированные по законам суббальзаковской реалистической идеологии повести, где смысловая ткань совершенно свободна от противоречий и недомолвок. Члены второго клана стремятся использовать — с каждым десятилетием все более — неразрешимые противопоставления, апории, сломы, пустоты и тому подобное, ибо им ведомо, что реальное рождается в тот миг, когда смысл начинает шататься.

Тронутый нежностью привычного до фамильярности мира, я мог бы поступать так, как если бы все в нем имело облик Человека и Разума (подчеркиваю: и то, и другое — с большой буквы!), соответственно, писать, как какая-нибудь Саган, и снимать, как какой-нибудь Трюффо. Почему бы и нет? Или, наоборот, пораженный пугающей странностью мира, я вдруг стал бы до отчаяния в сердце экспериментировать с этим существованием в «нигде» и посреди «ничего», со дна которого пытаюсь докричаться, и тогда я быстро дошел бы до признания того, что все компоненты реальности универсума, в котором живу, являются не чем иным, как брешами в непрерывности общепринятых значений, тогда как все остальные элементы идеологичны по определению. Впрочем, мне никто не мешает беспрерывно передвигаться от одного полюса к другому.

Кто-то (забыл, кто именно) договорился до того, что «Госпожа Бовари», будучи в состоянии полного разрыва с предшествовавшими пятьюдесятью годами, когда все покоилось на понятиях совершенства и прочности, является именно тем еще не сформировавшимся «новым романом», который можно назвать «перекрестком недомолвок и недоразумений». Вот что пишет сам Флобер об Эмме после знаменитого бала, который, кстати, должен был удовлетворить все ее надежды: «Поездка в Вобьесар расколола ее жизнь — так гроза в одну ночь пробивает иногда в скале глубокую расщелину». Эта тема пустоты, провала представляется тем более знаменательной, что она два раза кряду появляется, уже начиная со следующей страницы.