Читаем Романески полностью

Изобразительный ряд, сопровождающий этот текст, не совсем подобен перечисленным элементам декора. Но он должен иметь некое постоянное свойство, обнаруживающееся, кстати, в продолжение всего фильма; фотографические изображения должны быть четкими и блестящими, словно отлакированными, даже на участках темных и мрачных.

С самого начала камера ни на чем особенно не задерживается, в том числе на знаковых образах (сад). Последние, заметим, не всегда хорошо освещены, не будучи расположенными напротив окон, которые чередуются на равном удалении (неизменные расстояния и временные интервалы) на другой стороне (по-прежнему невидимой) галереи.

В конце этой галереи есть дверь или даже ряд дверей (по возможности довольно монументальных), камера минует их тем же непрерывным движением, какое установилось в конце «шапки». Здесь орнаментальное украшение тоже должно быть тяжелым, перегруженным и несколько зловещим. Могут иметь место колонны, марши, портики. Одновременно с движением сгущается темнота, однако серых кадров быть не должно — напротив, некоторые детали очень светлы и возникают из кромешной тьмы (детали капителей, всевозможных рельефов), но возникают так, что нам неясно, какой источник света породил этот странный эффект.

Наконец мы попадаем в темный зал, на сей раз и в самом деле очень темный, где свет (поначалу тусклый, а затем, по мере продвижения камеры, становящийся более ярким) исходит оттуда, куда наплывает кадр. Мы видим нечто вроде зрительного зала, устроенного, однако, в стиле отнюдь не классическом: это кресла и стулья, собранные в более или менее значительные группы и обращенные в одну сторону; все они заняты: перед нами множество мужчин в вечерних костюмах и несколько женщин, также очень нарядных. Различимы, однако, только лица, повернутые в профиль или в три четверти, освещенные спереди льющимся со сцены светом. Все фигуры совершенно неподвижны; лица застывшие, глаза немигающие. Свет все усиливается и охватывает несколько первых рядов, причем впечатление, что все происходит в зрительном зале, не исчезает; физиономии людей извлечены из тени зрелищем, которое они созерцают.

Голос за кадром по-прежнему не прерывается и тогда, когда действие переносится в зал, где через некоторое время становятся видны головы зрителей. Тон голоса становится менее бесцветным, более «актерским».

Голос X:… каменные плиты, по которым я шагал, как при встрече с вами, — в этих стенах, сплошь покрытых лепниной и стукко, шпалерами, картинами, гравюрами в рамках, я ходил, — я уже был среди них, когда ждал вас, очень далеко от этого декора, среди которого нахожусь сейчас, стоя перед вами, в ожидании того, кто более не появится, ибо не рискнет прийти сюда, чтобы разлучить нас снова, оторвать вас от меня. (Пауза.) Вы идете?

Наступает тишина, а затем раздается голос женщины (также невидимой на экране), отвечающей тем же немного театральным тоном, размеренно, спокойно и ритмично. Ее грудной голос красив, но сдержан; это голос актрисы, которую мы увидим немного погодя.

Голос актрисы: Нам следует подождать еще, — несколько минут — еще, — побольше, чем несколько минут, несколько секунд… (Молчание.)

Вновь звучит мужской голос, обыгрывающий текст все более театрально, как на сцене.

Голос X: Еще несколько секунд, как если бы вы по-прежнему колеблетесь перед расставанием с ним, — с самою собой, — как если бы его силуэт, уже полуразличимый, бледный, может внезапно появиться снова, — на этом самом месте, где вы его себе вообразили слишком ясно, — страшась, и надеясь, и опасаясь вдруг потерять эту прочную связь с…

Постепенно его речь замедляется, а потом смолкает, как бы зависая в воздухе. После непродолжительного молчания ему отвечает голос актрисы.

Голос актрисы: Нет, эта надежда, она теперь беспочвенна. Боязнь прошла — эта боязнь потери подобной связи, подобной тюрьмы, подобной лжи. Отныне вся эта история — в прошлом. Она завершается — еще несколько секунд…