Читаем Романески полностью

А теперь на его пути возникает разбитое зеркало, которое возвращается^П14. Несмотря на определенные затруднения из-за нейро-ревматических болей, не дающих забыть о себе, де Коринт все же наклоняется в третий раз и без всякой видимой причины, оправдывающей подобное усилие, подбирает самый крупный осколок из тех, что валяются у него под ногами; осколок этот, грязный, запыленный, с острыми краями, невелик, размером с раскрытую ладонь. Экс-капитан вытирает его о ветхую ткань френча и подносит к лицу, черты которого в неровном и резком свете факела кажутся ему еще более асимметричными, чем обычно: и в самом деле, правая сторона выглядит такой застывшей, такой закостеневшей, что можно подумать, будто она лишена признаков жизни.

У него возникает желание коснуться правой щеки, чтобы иметь возможность судить, не утратило ли его лицо чувствительность, потому что у него есть такое ощущение именно с этой стороны. Но в одной руке он держит факел, а в другой — осколок зеркала и вынужден отказаться от мысли удовлетворить свое вредное и даже опасное желание. У основания шеи он ясно различает две маленькие красные блестящие отметины, совершенно свежие. Правая рука, сжимающая в течение долгого, слишком долгого времени драгоценный факел, сжимающая слишком крепко и находящаяся, без сомнения, в очень неудобном положении, начинает затекать и неметь. Де Коринт резко и нервно отбрасывает в сторону кусок зеркала, сделав его тем самым окончательно непригодным, так как бесчисленные крохотные осколки рассыпаются у его ног. И вот тогда, не думая о том, что он делает, не отдавая себе в том отчета, де Коринт машинально поднимает к шее вновь ставшую свободной левую руку и прикасается к двойному шраму. Взглянув на кончики пальцев, он замечает на них следы свежей крови. Уж не поранил ли он себе руку острым, словно скальпель, краем осколка зеркала, когда неосторожно сжимал его?

Теперь пришел черед снова появиться на сцене хрустальному шару^П15. Если приглядеться к нему повнимательнее, то увидишь, что состоит он из двух отдельных и четко различимых полусфер, разделенных идущей „по экватору“ линией, похожей на соединительный паз, то есть создается впечатление, будто его можно открыть. Но не инстинктивный ли ужас мешает посягнуть на его целостность? Спазмы невралгического характера в раненой ноге не позволяют де Коринту поднять с земли столь объемный, столь крупный предмет, ведь подобные действия трудно совершить одной рукой?

В глубине стеклянного шара появляется нежное личико Мины с черными волосами настоящей дикарки, с огромными темными глазами; изображение это увеличено до естественной, реальной величины благодаря странному и малопонятному эффекту увеличительного стекла. Улыбка девушки по-прежнему ласкова, приветлива и таит в себе неизъяснимое очарование, но между ослепительно белыми, блестящими зубами, обнажившимися в кошачьем оскале приоткрытых сочных губ, довольно обильно сочится кровь, образуя даже не струйку, а сильную струю, стекающую по нижней губе к ямочке на подбородке, струю, в которой медленно скользят вперемешку с пузырьками воздуха крохотные плотные сгустки, напоминая наполовину застывшие слова любви.

„Ничто“, — произнесла она в качестве приветствия. Ничто, эта пена, выпитая из чаши в форме хрустальной полусферы, в форме перевернутой груди девственной сирены, чаши, готовой вот-вот разбиться. Ничто! Не в этом ли слове кроется разгадка совершенно непонятной, невразумительной истории? Но какое место занимают в ней золото, поросший мягкими волосками треугольник, массивный диск или пустой круг? Ничто, небытие. „Золото небытия, — думает де Коринт (и лицо его в свой черед искажается гримасой, долженствующей изображать улыбку), — золото гегелевского кольца, золото существа с дырой в самом центре, золото существа самодостаточного, отсутствующего в себе самом. И одновременно это золото Рейна, проклятое желание властвовать и подчинять себе, и золото крестца и бедер, то есть, иными словами, сексуальное наслаждение (сопровождающее акт созидания, акт зачатия). Нибелунг, подземный сын ночи и тумана, выковал золотое кольцо и отрекся от любви. Идиот Зигфрид сам вырос в кузнице, где он сможет впоследствии вновь сковать воедино разрозненные обломки отцовского меча, но ему так и не удастся разгадать тайну своего рождения. Известно, что Керангоф, родительский дом, на языке кельтов означает „жилище кузнеца“. И ономастический корень „грийе“ тоже связан с огнем семейного очага“. Словно для того, чтобы вернуть к порядку повествования внезапно изнемогшего от усталости графа Анри, его стреляющая боль в правом бедре вновь дает о себе знать.