Читаем Романески полностью

Но вот, следуя по коридору, он доходит до угла и совершает резкий поворот направо; он видит впереди яркий свет, льющийся из огромного замечательного зала — часто привлекавшего его внимание, — зала, целиком высеченного в скале в какую-то неопределенную эпоху, но, без сомнения, в стародавнюю, если судить по сводчатым потолкам, по скрупулезной и тщательной работе саперов, по гранитному полу, отполированному множеством ног, по столу из украшенного резьбой цельного камня, размерами и формой напоминающему алтарь, — короче говоря, весь этот зал вместе с убранством превосходно подошел бы для тайного убежища какого-нибудь императора-призрака, к примеру, Фридриха Барбароссы, потому что очень легко себе представить, как тот вопрошает замогильным голосом приближающегося к нему бургграфа: „Рыцарь, прекрасные тела исчезли?“ Но в эту минуту еще одна аномалия отвлекает де Коринта от его средневековых реминисценций: зарешеченные двери семи камер открыты, и все семь последних пленниц, которых щадили и не казнили до сего дня по причине их неистощимой сексуальной притягательности и непреходящего очарования, исчезли, так как были, вероятно, похищены пиратами-берберами.

Нет. В величественном скальном храме, открывающемся взору совсем рядом и озаренном светом семи укрепленных на стенах факелов, выставлены напоказ в самых разнообразных, грациозных и бесстыдных позах семь принесенных в жертву идолов в том виде, в каком их застигла смерть в момент казни. В этой мрачной и суровой обстановке, где краски темны и приглушены, бледная обнаженная плоть жертв сияет и блестит в переливающихся и дрожащих бликах пламени. При создании всего ансамбля его творец явно очень пекся о декоративности и зрелищности точь-в-точь как художник, пишущий большое полотно, на котором смешались изящество и жестокость, фантазмы господина Энгра и видения Делакруа.

Семь великолепных фотографий, воспроизведенных в цвете (что само по себе является исключением) на развороте „Глоб“, на следующее утро, дают хорошее представление о разыгравшейся сцене. Снимки, очевидно, были сделаны с натуры. На страницах газеты можно было восторженно созерцать общие виды бойни, снятые под разными углами и с разных точек, а также любоваться крупными планами некоторых жертв, особенно волнующих и трогательных, запечатленных в тот миг, когда они испускали дух в экстазе мученичества. Но ни на одном из снимков не было видно ни художников-палачей, ни их лиц, ни их рук. Без сомнения, сами убийцы и сделали негативы, причем очень профессионально, чтобы продать их газете баснословно дорого, на вес золота.

А на следующей странице, опять-таки в разделе „происшествия“, где излагаются различные местные историйки, эротические или скандальные, помещена коротенькая заметка, повествующая о злоключениях Мишеля Фуко с пройдохой-лифтером из гостиницы „Лем“. Я, кстати, помню это заведение, претендовавшее на роскошь и прекрасно расположенное возле одноименного пляжа неподалеку от прославленной Копакабаны. Здание, построенное незадолго до того, как я его впервые увидел, высилось на авениде Атлантика, тянущейся вдоль берега моря и тогда еще не превращенной в опасную шестиполосную дорогу, как сейчас, постоянно предоставляло убедительные свидетельства того, что строительство велось с огромными нарушениями, так как куски огромных бетонных блоков, трескавшихся и распадавшихся под напором изъеденной ржавчиной металлической арматуры, отваливались от стен и падали с высоты десятого — двенадцатого этажей на террасу кафе на первом этаже. В конце концов, чтобы защитить посетителей, хозяевам пришлось установить на террасе внушительных размеров зонтики, изготовленные из специально закаленной стали, и они часто звенели, издавая звуки, вполне достойные какого-нибудь восточного гонга, в полной гармонии с лысым черепом буддийского бонзы, выставлявшимся напоказ нашим вольнодумцем, грезившим о карательных экспедициях.