Читаем Романески полностью

Надо также учитывать, что заседания коллоквиума происходили в присутствии тщательнейшим образом отобранной публики, а перевод наших выступлений на русский язык — как о том могла судить Саррот, слушая, что доносится из наушников, — представлял собой чаще всего лишь изложение, весьма далекое от оригинала. Бернар Пенго, ставший в то время секретарем редакции „Тан модерн“, произнес с трибуны речь, в которой он уточнил для собравшихся положение дел во французской литературе следующим образом: Сартр-де после Освобождения несколько сбился с пути истинного, желая создать некое подобие экзистенциалистской романической социологии, но вскоре отказался от этих потуг, а настоящий экзистенциалистский роман, в основание которого он сам когда-то заложил первый камень, сегодня нашел свое воплощение в Новом Романе. Сидевший в зале глава нашей делегации с подчеркнуто отеческой улыбкой одобрительно кивал головой, выражая свое согласие. Рядом с ним абсолютно неподвижно сидела герцогиня, словно окаменев, и на ее суровом лице с поджатыми губами застыло уже знакомое выражение и т. д. (см. выше).

Горя пламенным желанием сделать приятное нашим гостеприимным хозяевам, Сартр, кроме того, оказался способен на следующий день, в продолжительной и блестящей импровизированной речи, произнесенной в самом начале торжественного и очень пышного светского завтрака с икрой, водкой и копченой осетриной, доказать, что Новый Роман и социалистический реализм практически сводятся к одному и тому же. По крайней мере, я именно так его понял, если только я хорошо следил за поворотами его мысли и за диалектикой его речи. И тогда мне на память пришла одна фраза Бориса Виана: „Ну как можно не восхищаться таким человеком, способным сказать что угодно по любому поводу?“ Во всяком случае, я высоко ценил в Сартре его смелость, я восхищался им точно так же, как восхищаешься при виде смелости канатоходца, танцующего на канате и бросающего вызов законам равновесия. Мы вскоре опять к нему вернемся и поговорим о нем.

Как и всякий раз, когда я позволяю себе увлечься и удариться в „россказни“ в ходе моего авантюрного полиморфного расплывчатого предприятия с вполне достойными похвалы намерениями приблизиться (по случаю) к серьезному автору автобиографии, я начинаю уже через несколько страниц испытывать разнообразные смутные, неприятные ощущения, очень быстро заставляющие меня уклониться в сторону. Прежде всего это нечто вроде тошноты, что всегда возникает при болтовне на публике. Но это еще также и полуосознанные размышления, связанные с самоанализом, порождающие ощущения более глубокие, сверлящие, терзающие, имеющие отношение к тем воспоминаниям, что я пытался изложить на бумаге.

То, что эти мелкие, неприятные события имеют какое-то значение или лишены оного начисто, вовсе не составляет главную проблему. Вообще-то вся наша жизнь состоит из подобных событий. Но наша жизнь, как на то указывает ее название, была живой, то есть — повторим это еще раз — расплывчатой, неопределенной, подвижной, противоречивой, утраченной, потерянной сразу после возникновения. В то время как всякий рассказ, даже ненадежный, неустойчивый, даже разбитый на отдельные кусочки зияющими провалами или находящийся под угрозой появления в нем рытвин и оврагов, даст картину этой жизни относительно прочную, устойчивую, картину, которая покажется, в определенном смысле, окончательной и категоричной. Точный выбор слов, расположение фраз, рационализм синтаксических связей, сам факт опубликования текста в напечатанном виде, — все будет содействовать этому „scripta manent“³⁸, столь вредоносному в принципе для моих стремлений и чаяний (а так ли это неоспоримо?), столь явно, по крайней мере, противоречащему уже известному замыслу.

Впрочем, сколько бы я ни пытался воспроизвести проходящее мгновение, при помощи микроскопов, мысленного его расчленения и анализа структуры (то есть создавая при помощи разрушения, внесения беспорядка, следуя знаменитому принципу ab-bau ³⁹ Хайдеггера), всегда будет существовать порог минимального превращения, который я никогда не смогу преодолеть: нечто сравнимое с тем, что в физике частиц определяют как „квант действия“, нечто вроде не подлежащего уменьшению, не сжимаемого, как говорят физики, от вмешательства наблюдателя в наблюдаемый им феномен (которое соответствует количеству энергии, излученной или поглощенной при переходе электрона с одной орбиты на другую и которое очень сильно напоминает древний clinamen⁴⁰ Эпикура^П11). И опять, еще раз, фантазм правдивого дискурса, объективный или субъективный, упирается в невозможность изображения.