Читаем Романески полностью

С другой стороны, мы оба ни в малейшей степени не могли надеяться на поддержку официальных французских инстанций (на международных фестивалях и на телевидении), которые игнорировали отныне сам факт нашего существования, в то время как министр внутренних дел, напротив, всячески преследовал нас и доставлял множество неприятностей, потому что мы оба подписали знаменитый так называемый „Манифест 121“^П9 (я подписался одним из первых, отчасти из-за случайного стечения обстоятельств). Жан-Поль Сартр не был, вне всяких сомнений, автором этого очень сдержанного, составленного в чрезвычайно осторожных выражениях текста, в котором содержалась спокойная проповедь о необходимости уклонения от военной службы в Алжире и который по манере письма, скорее, гораздо больше напоминал произведения Мориса Бланшо, но наш Великий Возмутитель Спокойствия самоотверженно взвалил на себя бремя по его распространению, а также и по раздуванию скандала. И он внезапно загорелся пылкой страстью писателя и художника к так называемым подписантам, потому что в конечном счете он приписал нам заслугу обладания политической сознательностью, то есть тем, чего, по его мнению, так не хватало созданным нами ранее произведениям, в частности, моим романам, что в его глазах было большим недостатком.

Короче говоря, он тотчас выразил желание посмотреть „В прошлом году в Мариенбаде“; надо сказать, что просмотры, с технической точки зрения безупречные, но чрезвычайно приватные, закрытые для публики (всякий раз для одного-единственного приглашенного), проходили в лаборатории LTC в Сен-Клу. После того, как фильм посмотрел Андре Бретон (яростно возненавидевший его и проникшийся к нему живейшим отвращением, так как в фильме сквозило „оскорбление величества“, имеющее отношение к той области, которую он считал своим личным владением), а за ним — Антониони (человек, мало склонный к бурному изъявлению чувств, но обладающий обостренным чувством профессионального братства, уже строивший планы относительно нашей с ним совместной работы и к тому же предложивший мне Монику Витти на главную женскую роль в „Бессмертной“ с тем условием, что действие фильма будет перенесено из Турции на Сицилию), а третий просмотр был организован для Сартра и Симоны де Бовуар. Микеланджело был на просмотре с Витти, а Бретон пришел в более богатом окружении, с целой толпой, издававшей глухой „изотермический ропот“ (вроде той толпы, что будет подвизаться позднее около Дюрас во время ее передвижений).

Я сам держался чуть позади от приглашенных и сидел от них через несколько рядов. Ален Рене, без сомнения, более уязвимый, чем я, так как речь шла о его собственных „интимных картинах“, и из принципа скрывавшийся под маской демонстративной скромности, не присутствовал на этих церемониях. Когда наконец в зале вновь вспыхивает свет, Сартр заявляет мне без обиняков, со своим неподражаемым „порывом к собеседнику“, что если прежде он и мог принимать мои произведения сдержанно, с определенными оговорками, то сегодня он чувствует себя окончательно убежденным в моей правоте и во всем со мной солидарен, а потому мы отныне и впредь можем твердо рассчитывать на его поддержку. Я со своей стороны выражаю ему свое живейшее и чистосердечнейшее удовольствие, которое я испытываю от столь высокой оценки, вне зависимости от степени моего изумления. Державшаяся чуть поодаль герцогиня де Бовуар хранила молчание, и на ее суровом лице с поджатыми губами застыло выражение неодобрения и укоризны, как у какой-нибудь учительницы начальной школы, протестантки, заседающей в суде инквизиции.

Несмотря на столь явное, подчеркнутое неодобрение злого гения Сартра, мы питали надежду на появление в „Тан модерн“ нескольких десятков страниц, посвященных нашему фильму и написанных мэтром в свойственном ему наставническом тоне, так как рука у него легкая, а перо — бойкое. Но проходил месяц за месяцем, а статьи все не было. Ничего не происходило, причем до такой степени, что на Венецианском фестивале, по причинам, не имевшим отношения к искусству и в основном с целью бросить вызов властям Французской Республики, только что запретившим демонстрацию фильма „Ты не станешь убивать“, посвященного войне в Алжире и снятого итальянцами, на конкурс от нашей страны был выдвинут „Мариенбад“. Гастон Палевски, посол Франции, оказался силой обстоятельств вынужден председательствовать на официальном вечернем приеме в окружении двух отвратительных подписантов „Манифеста 121“ (наши имена запрещалось упоминать в передачах государственного радио и телевидения).