Читаем Романески полностью

Торжественно отзвучала помпезная „Марсельеза“. Показ происходил на огромном экране, где широкоформатная пленка Рене, отснятая с применением съемки при движении, с отъездами и наездами, испытывала свои чары на смущенных, озадаченных зрителях, колебавшихся между благоговейным восторгом и полным замешательством, грозившим обернуться бегством из зала, и где она подтвердила свой престиж. Занавес. Аплодисменты страстных, фанатичных поклонников фильма. Сияние прожекторов. Представление создателей картины. Волнение и движение в зале. Массовое нашествие журналистов и фотографов. Палевски пытается ускользнуть, чтобы избежать наихудшего, что только может случиться. Но Жанна Моро приходит нам на помощь и ласково, мило, но твердо принуждает его, как говорится, „со смертью в душе“, то есть в состоянии глубокого отчаяния, все же сфотографироваться с нами, чтобы оказаться запечатленным на нескольких компрометирующих фотографиях. И наконец, после недельных ожесточенных сражений в жюри, фильм получает „Золотого льва“! За эти несколько дней статус „Мариенбада“ изменился. Из гнусного и проклинаемого фильма он превратился в модную штучку: покаянные телеграммы от кинопрокатчиков (прежде они говорили, что предпочитают потерять все деньги, уплаченные в качестве аванса за прокат, чем выставлять себя на посмешище перед собратьями по профессии, прокручивая эти пленки перед владельцами кинотеатров), выход на экраны в Париже, большие статьи во всех газетах и журналах, в том числе и наиболее консервативного толка, вроде „Фигаро“, „Мадам экспресс“, „Пари-Матч“, и целые развороты в „Монде“, где высказывались мнения „за“ и „против“.

Это было уже слишком! Вот тогда-то наконец и появляется столь долгожданный очерк исследование в „Тан модерн“ за подписью исполнителя неблаговидных, низменных деяний герцогини, каковым являлся, если мне не изменяет память, Жак-Лоран Вост. Двадцать пять страниц, посвященных разбору фильма, как мы и надеялись, но полностью отрицательных, от первой до последней строчки, к тому же заканчивавшихся в довершение всего апофеозом глупости: „В то время, когда алжирцев бросают в Сену, я стыжусь, что посвятил столько страниц произведению, которое совершенно выносит за скобки… и т. д.“.

Несколько дней спустя после того, как я прочел сию диатрибу³⁷, случайно, обедая в каком-то бистро с Сэми Гальфоном, продюсером „Бессмертной“ (замысел которой уже вновь воскрес и начал приобретать все более ясные очертания, так как Мендерес и Зоглу были повешены^П10 и обстановка в Турции опять стала сносной), я заметил невдалеке от нас Сартра, сидевшего за столиком с двумя юношами. Я немедленно встаю, чтобы с милой улыбкой на губах попросить у мэтра объяснений, потому что в „Мариенбаде“ не был изменен ни один кадр, не было опущено или вставлено ни единое слово с той поры, когда он высказал мне свои восторги и посулил безоговорочную поддержку.

Сартр всячески изворачивается, ища себе убежище в отговорках о свободе редакторов и авторов, об уважении, которое он питает к кинокритике, об отсутствии монополизма и непререкаемых авторитетов в журнале, и в прочих жалких оправданиях этой разгромной статьи. О, разумеется, он сам ни в коей мере не разделяет данное мнение, и он очень сожалеет о том, что в наших глазах оно как бы отмечено его личной печатью, осенено его именем. Да, нечего сказать, хорошенькое дело! А нам-то какой прок от его оправданий?! Но Сартр выглядит таким смущенным (что бывает с ним редко), что у меня возникает желание его как-то утешить: ведь на самом деле все это не так уж и важно, так как мы больше не нуждаемся в его похвалах. И это, разумеется, далеко не единственный случай, когда мэтр проявлял странную смесь интеллектуальной отваги и досадной, достойной сожаления слабохарактерности перед давлением со стороны близких к нему людей.