Читаем Романески полностью

Таким образом, я скоро обнаружу, что меня, попавшего в ловушку собственных сомнений, колебаний и угрызений совести, вовлекли в мошенничество, близкое к тому, что является больным местом фрейдовского психоанализа: в попытку пересказать первоначальный сон, который, в сущности, пересказать невозможно; но все равно спящий пересказывает его вслух в виде обрывочных восклицаний, сомнений, колебаний, противоречий, повторов и уточнений, а наш славный доктор потом все переписывает в должном, по его мнению, порядке и потом уже работает только над своим, им самим созданным текстом, рискуя в конце концов вытащить на свет божий лишь свои собственные психические расстройства и страхи, как положено, в предписанном уставом сачке для ловли птиц, в котором все хрупкие, неосязаемые и невидимые элементы истинного сна другого человека провалятся сквозь ячейки и исчезнут, улетучатся.

И потому чаще всего я отказываюсь принимать элементарные меры предосторожности, бесполезные в конце-то концов. И я рассказываю так, как будто все идет само собой. Однако мне известно, до какой степени воображаемое может „привести в порядок“, „исправить“ пережитое прошлое, хотя бы для того, чтобы придать ему некую форму, тем более если речь идет о достаточно отдаленном прошлом. Кроме того, мне доводилось много раз за эти годы вспоминать об одних и тех же эпизодах во время дружеских бесед, в интервью или просто в непринужденных разговорах. Живая устная речь — в чем каждый убеждается ежедневно на собственном опыте — менее требовательна, чем речь письменная в том, что касается наших щекотливых вопросов точности. Но если преходящее мимолетное впечатление, возникшее как ощущение в тех или иных обстоятельствах, было таким образом деформировано — во всяком случае „информировано“, то есть приобрело иную форму, — для нужд речи, то я впоследствии сохраню второе воспоминание: а именно воспоминание о самой речи, каковое, будучи по своему предназначению менее летучим, менее легко испаряющимся, чем пережитый фрагмент, ускользающий за удаляющийся горизонт, постепенно заменит первоначальное воспоминание в моем мозгу, почти против моей воли.

Разумеется, существуют материальные следы, хранящиеся по описи в архивах. Статейка ничтожного Боста, книга Садуля, речи, произнесенные на коллоквиуме в России, — все это было прекраснейшим образом опубликовано. Я мог бы без особого труда справиться с этими документами, чтобы, по крайней мере, привести из них подходящие цитаты, что способствовало бы — как мне кажется — установлению подлинности всего остального. (Или, напротив, послужило бы для дисквалификации, опровержения всего остального?) Но я даже не ощутил потребности спрятаться за подобными гарантиями. Почему? Да потому что я самым парадоксальным образом принял решение во всем положиться на свою память, несмотря на то, что уже с первого тома моего автопортрета я изобличал ее, называя склонной к изощренным выдумкам и лжи. И мне совершенно не важно в конечном счете, что Сартр, если бы он был жив, или Бернар Пенго, или Клод Симон несколькими страницами ранее могли бы дать свои версии рассказанных мной забавных историй, причем очень сильно отличающиеся от моих. Я, однако же, хочу уверить тех, кто меня переживет, в следующем: представленная мной версия неопровержима и надежна ничуть не более их версий, Боже сохрани!

Увы, есть кое-что поважнее и посерьезнее этого. Я постепенно обнаруживаю, что разрушаю то, о чем я рассказываю. Предыдущий абзац отражает, в сущности, всего лишь малую частицу того чувства, что день за днем растет во мне и крепнет. Наше прошлое по своей природе, вероятно, вещь очень хрупкая, легко поддающаяся разрушению. И если у человека возникает желание обернуться назад, вернуться в его прошлое, то дело кончается тем, что прошлое разрушается, превращается в пыль.

Кстати, я с самого начала подозревал, что все будет именно так, то есть с первых фраз моих „Воспоминаний о Золотом Треугольнике“, потому что именно с момента написания этих фраз (более 15 лет назад) я веду отсчет с начала осуществления авто-гетеро-биографической затеи, которая только для Мишеля Рибалки — признанного хранителя моих небольших работ, а также и произведений Сартра — начинается, должно быть, со следующей книги, с „Джинна“. Вот эти начальные строки-провозвестники: „Уже возникло ощущение, что предметы суживаются, уменьшаются в размерах. Не задавать себе лишних вопросов. Не оглядываться назад. Не останавливаться. Не убыстрять шаг. Без видимой причины, без причины“. Идея сужения мира настойчиво возникает через двести страниц, незадолго до деланно сводной, резюмирующей коды, завершающей том: „…при каждом изменении направления проход еще немного сужается. И однако же, несмотря ни на что, надо продолжать двигаться вперед. Не задавать себе вопросов, не останавливаться, не оглядываться назад…“