Читаем Романески полностью

Я хочу бежать прочь от этого места, но мне кажется, что мое пальто стало таким тяжелым, будто сделано из свинца, и к тому же мне никак не удается оторвать от земли ноги в плотных ботинках. Я едва могу разлепить отяжелевшие веки и взглянуть на здание, которое высится справа и где я надеюсь найти убежище. Пустая витрина заброшенной лавки, в которой не так давно, должно быть, продавали птицу, возвращает мне (и я испытываю при этом парадоксальное облегчение) мое собственное изображение, бледное, тусклое изображение человека, покрытого все той же вязкой, с заметными складками бронзовой коркой с легким беловатым налетом, словно от свинцовых белил, но, однако, под этой коркой я узнаю свой собственный нос, крупный, с небольшой горбинкой, мясистые уши, у которых верхняя часть ушных раковин слишком сильно оттопыривается от почти лысого черепа, большой рот с плотно сомкнутыми узкими губами с опущенными уголками (что они выражают — недоверие или разочарование?), я узнаю свое усталое лицо сомнамбулы. Так, значит, и я тоже отныне принадлежу к новой породе людей, к многочисленной породе людей тяжеловесных, усталых, одиноких.

Но почему этот вновь обретенный мною вид, как и вид моих товарищей по тяжкому труду, порождает во мне странное ощущение силы, спокойной и непреклонной: силы замкнутости, отчужденности, огромной силы падающих камней, силы природы? Члены моего тела стали толстыми, плотными, негибкими, неловкими, но я ощущаю, как в них течет некая неудержимая воля: воля продолжать действовать, продолжать существовать упрямо, не ведая зачем и почему. И, именно обладая этой новой силой, я теперь смутно предвижу, предчувствую там, вне тревоги, обещание освобождения.

Ибо, если я и крепко впаян, вклеен в окружающее меня вещество, в эту светлую глину, неопределенную, загадочную, из которой, как я чувствую, я и сам вылеплен, это со всей очевидностью доказывает, что я человек в этом мире, то есть я и есть этот самый мир. Сейчас я начинаю осознавать мою собственную очевидность, я вхожу в вечность, в бессмертие. Моя неуверенность, мои слабости, непредвиденные случайности моего существования, мои промахи, плохо запечатлевшиеся в памяти, — все это отныне отлито в некой твердой и неподатливой субстанции, всегда возвращающей любой необходимый предмет или понятие, вплоть до самой мельчайшей и незначительной подробности, наконец-то на свое место.

Медленно и торжественно-чинно, как космонавт, только что высадившийся на незнакомую планету, я продолжаю свой путь. В вертикальной щели, образовавшейся в дверном проеме, так как створка двери немного приотворилась, вырисовывается алебастрово-белый силуэт обнаженной женщины, статной, достойной резца скульптора, чье тело, не лишенное некоторых недостатков, прекрасно именно в своем спокойном, безмятежном несовершенстве. Чуть дальше я замечаю вторую женщину, такую же белую, как и ее короткое прямое платье-рубашка; она явно близка к смерти и неподвижно сидит в покачивающемся кресле-качалке. Ее прическа, ее острый нос мне о ком-то или о чем-то напоминают, но я не знаю уже о ком и о чем. Сейчас воспоминания расплываются, меркнут, уходят, исчезают. На скамейке, на которую может сесть любой прохожий, сидит Негр. Чтобы иметь возможность дышать, он распахнул одеяние из бетона, сковывающее его движения. От больших, грубых, высоко зашнурованных башмаков до плотной рубашки, от огромных, сложенных в замок рук до крупного лица с закрытыми глазами — все у него стало белым, как белый лист бумаги. Таким, должно быть, он стал, когда жизнь покидала его тело.

Возможно, и я сам близок к концу, гораздо ближе, чем я думал. Именно этим, вероятно, объясняется тот факт, что я в свой черед испытываю потребность сесть, чтобы дать отдых моим усталым ногам. Общественная скамейка, около которой я останавливаюсь на время, как я предчувствую, на неопределенное, незапамятное время, так вот, эта скамейка — не обычная, а двойная, ибо она прислонена спинкой к такой же скамейке, но только развернутой в противоположную сторону. На другой стороне, на противоположном конце, сидит женщина, тоже, без сомнения, усталая. Взгляд ее слепых, незрячих глаз устремлен прямо вперед, в пустоту. Я сажусь наискосок от нее, откидываюсь на спинку скамейки, слегка повернув к ней голову, и вижу ее лицо в профиль. Она похожа на меня. Она вылеплена из того же гипса. Она положила левую руку на общую деревянную спинку наших двух скамеек.

Прежде чем мое тело окончательно закостенеет от полного паралича, я с трудом вытягиваю левую руку навстречу ее руке. Мое запястье застывает на краю деревянного бруса, а моя раскрытая ладонь незаметно, еле ощутимо касается сгиба ее локтя. Ее ладонь, тоже раскрытая, не отстраняется от моей руки. Мы не переглядываемся, не перекидываемся словами. Но мы разделяем друг с другом нашу усталость, наше инстинктивное, грубое существование, нашу загробную, потустороннюю силу, наше одиночество. Неподалеку от скамейки четыре юные девушки водят хоровод, неподвижные и белые.