Читаем Робеспьер полностью

Требуя привлечь к ответственности лидеров жирондистов, Робеспьер неустанно бросает призывы к спокойствию в Якобинском клубе: никакого восстания, никакой петиции, требующей обвинения депутатов, никакого движения, которое могло бы дискредитировать Париж. Он хочет действовать в рамках законности. 12 апреля сила вражды в Собрании выражается в резком обмене мнениями между двумя бывшими друзьями. В то время, как он должен говорить от имени военного комитета, Пультье предлагает, от своего собственного имени, продолжить расследование против генералов Лану и Стенгеля, обвинённых в измене; не все их сообщники известны, утверждает он. Петиону, разоблачающему эти личные высказывания и требующему выражения порицания Пультье, Робеспьер отвечает: "А я требую выражения порицания тем, кто защищает предателей". Вне себя, первый бросается к трибуне и протестует: "Наконец пришло время, чтобы все эти подлости прекратились; пришло время, чтобы предатели и клеветники сложили свои головы на эшафоте; и я беру на себя обязательство преследовать их до самой смерти". "Отвечай на факты", - бросает Робеспьер. "Это тебя я буду преследовать", - отвечает Петион; затем он продолжает: "Да, нужно, чтобы Робеспьер был наконец заклеймён, как ранее клеветники […]". Он продолжает дальше, потом принимается за Марата. Неподкупный не отвечает. Яростная перепалка продолжается с другими ораторами, с другими мишенями; в конце заседания, в то время, как измученный Робеспьер отправляется в Якобинский клуб, принят декрет об аресте Марата. Именно ему угрожает обвинение.

Конвент накануне точки невозврата; это касается не Робеспьера, обвинителя и обвиняемого, а "Друга народа". События разворачиваются в двух местах и в двойном времени. В Конвенте 13 апреля жирондисты добиваются обвинения Марата и его отправки в Чрезвычайный уголовный трибунал за циркуляр, призывающий "к оружию" против предателей в правительстве и в Собрании. В тот же день Робеспьер яростно пытается сорвать маневр, затем его гнев крепнет по случаю поимённого голосования: "принимая во внимание, что в этих прениях я вижу лишь пристрастие, мстительность, несправедливость, дух клики […], я с презрением отвергаю предложенный обвинительный декрет"[242]. Другое место, другой день; от выхода из трибунала, 24 апреля, санкюлоты радостно несут на руках оправданного Марата. Они приводят его в зал Конвента; они проходят шествием, завладевают скамьями амфитеатра, радостно кричат: "Да здравствует республика!", "Да здравствует Марат! Да здравствует Друг народа!". В тот же самый день Робеспьер читает свою знаменитую Декларацию прав.

Весной 1793 г. заседания Собрания бурные, стычки многочисленны; жирондисты и монтаньяры поочерёдно опасаются за свою свободу, даже за свою жизнь. Несмотря на то, что с начала апреля Робеспьер признаёт принцип привлечения к ответственности жирондистов, он остаётся противником любого народного восстания; он говорит об этом в апреле, он повторяет это в середине мая. Он просит, чтобы народ оставался спокойным, чтобы он не давал повода клеветать на Париж; дело должно быть улажено в лоне Конвента. Но обстановка усложняется; продвижение вандейских повстанцев, убийства патриотов в Марселе, слух о преобразовании Чрезвычайного революционного трибунала, арест Варле и Эбера, популярного автора "Пер Дюшен" ("Отца Дюшена"), затем угрозы депутата Инара против Парижа в случае посягательства на национальное представительство - это слишком серьёзные происшествия.

26 мая на трибуне Якобинского клуба Робеспьер выражается ясно: "Именно тогда, когда все законы нарушаются, когда деспотизм дошел до своего предела, когда попирают ногами честность и стыдливость, именно тогда народ должен восстать"[243]. Он подтверждает свой призыв тремя днями позднее: "Я говорю, что, если народ не поднимется весь целиком, то свобода погибла, и что только ненавистный лекарь-шарлатан может сказать ему, что у него есть другой врач, кроме него самого". Согласно Робеспьеру, бриссотинцы несправедливо господствуют в Конвенте, угрожают его целостности и завладевают суверенитетом. Теперь, уверяет он, восстание законно, оно является сопротивлением угнетению; без этого восстания Конвент остался бы разобщённым и бессильным, битва Революции была бы проиграна. Будучи прагматиком, он знает также, что парижские санкюлоты требуют этого в течение долгого времени, и что они могут одержать верх.