Робеспьер решился на новое 10 августа. Как и девятью месяцами ранее, в Париже устанавливается власть восставших, звучит набат, санкюлоты берутся за оружие. 31 мая депутаты находятся не в Манеже, а в Тюильри; перед амфитеатром, где они недавно начали заседание, сменяют друг друга петиционеры. Робеспьер поддерживает их, даже когда они требуют ареста жирондистских депутатов и министров. Он высказывается, но Верньо нетерпеливо перебивает его: "Давайте же ваше заключение". Робеспьер отвечает ему обвинительным актом, обобщающим претензии Горы: "Да, я сейчас дам свое заключение против вас. Против вас, пытавшихся после революции 10 августа погнать на эшафот тех, кто ее совершили. Против вас, непрестанно провоцировавших разрушение Парижа. Против вас, пытавшихся спасти тирана. Против вас, строивших заговор с Дюмурье. Против вас, яростно преследовавших патриотов, головы которых требовал Дюмурье. Против вас, чьи преступные акты мести вызывали крики негодования, которые вы хотите вменить в преступление вашим же жертвам. Итак, я заключаю предложением обвинительного декрета против всех сообщников Дюмурье и всех тех, на кого указывают петиционеры"[244]. Он не продолжил. Потребуется ещё два дня и, особенно, несколько десятков тысяч вооружённых человек, окруживших Тюильри 2 июня, чтобы заставить всего сотню присутствующих депутатов взять под домашний арест двадцать девять жирондистских депутатов и министров Клавьера и Лебрена. В то время речь не идёт о том, чтобы судить их.

В лексике усиливается сопоставление с 10 августа; за "падением" королевской власти следует "падение" жирондистов", которое Робеспьер прославляет, как мирную революцию, без "пагубного действия", без "пролития крови", как революцию, которая могла бы остановить согласованное антипатриотическое наступление в Бордо, Лионе и Марселе. Однако неспособный успокоить провинцию, переворот вызвал официальные протесты, военную мобилизацию в Кане, Бордо или Марселе и возвращение к плану собрать другой Конвент в Бурже, вдали от Парижа. Хотя Робеспьер ещё не осознаёт полностью масштаба этого движения, названного "федералистским", он думает, что возобновление работы над Конституцией вскоре успокоит французов: "А теперь пусть клеветники мечут свои ядовитые стрелы. Конституция — вот ответ депутатов-патриотов, ибо она труд Горы. Таков наш ответ всем клеветникам, всем заговорщикам, обвинявшим нас в том, что мы хотим лишь анархии"[245].

"Мудрая" и "народная" Конституция

Накануне и на следующий день после 31 мая и 2 июня усталость и утомление охватывают Робеспьера. Я "истощён четырьмя годами революции и удручающим зрелищем торжества всего самого подлого и испорченного", - признаётся он у Якобинцев 29 мая, а затем снова 12 июня. Но он уверен в желании продолжать, ведь так много ещё осталось сделать, начиная с Конституции. С устранением лидеров жирондистов, она может стать похожей на то, чего он ждёт; она наконец может, думает он, сделать "людей счастливыми и свободными с помощью законов". Как всегда, счастье и свобода.

Эту цель Робеспьер уже ставил в Конвенте 10 мая. Перед лицом жирондистов, имеющих большинство в Конституционном комитете, он утверждает, что хорошая Конституция должна гарантировать, чтобы "граждане всегда с уважением относились к правам других граждан"[246] (его противники согласны), но также, и в особенности, должна "защищать общественную и индивидуальную свободу против самого правительства"[247]. Подозрительность выражена не только по отношению к исполнительной власти, но также по отношению ко всем, кто осуществляет публичную власть; это во многом вызвано конфликтом с Жирондой. Прежде, чем предложить решение, Робеспьер опирается на правило: "что народ добр, а его уполномоченные могут быть развращены; что в добродетели и суверенитете народа следует искать предохранительное средство против пороков и деспотизма правительства"[248]. Он предлагает тщательно контролировать исполнительную власть, но также избранных; они должны быть назначаемы на короткий срок; совместительство мандатов должно быть строго запрещено, преступное обогащение сурово наказано. Он мыслит также живую демократию, где компенсация избирателям позволила бы самым бедным посвятить своё время общественным делам, где законы рождались бы в Собрании, совещающемся в "роскошном и величественном здании"[249], под бдительными взглядами двенадцати тысяч граждан. Он мечтает о народе, всегда являющемся хозяином своего суверенитета, имеющем возможность отзывать своих уполномоченных, когда это будет ему угодно, "без каких-либо других мотивов, кроме принадлежащего ему права"[250]. Республика создана для граждан; только для них.