Читаем Робеспьер полностью

Для Робеспьера имеет мало значения мнение тех, кто отказывается от прав человека и от демократии; но протест, поднимающийся слева от Горы, в народных обществах и парижских секциях, беспокоит его. В июне 1793 г. этот протест выражается голосом бывшего священника Жака Ру. Неподкупный научился опасаться этого человека, слова которого, начиная с продовольственных волнений в феврале, часто соединялись с народным гневом (лучше, чем его собственные). После отказа быть выслушанным 23 июня, он вынуждает выслушать себя два дня спустя; Ру у решётки и говорит от имени клуба Кордельеров и двух парижских секций. К депутатам, гордым тем, что они только что закончили Конституцию, к монтаньярам, часть из которых уважает желания народа, он обращает упрёки, приказы, угрозы: "Уполномоченные народа, уже давно вы обещаете положить конец бедствиям народа, но что вы сделали для этого? (Сильный шум). Вы только что подготовили Конституцию, которую вы собираетесь представить на утверждение народу. Изгнали ли вы из неё ажиотаж? Нет. Объявили ли вы смертную казнь скупщикам и монополистам? Нет. Итак, мы заявляем вам, что вы не сделали всего. Вы, заседающие на Горе, достойные санкюлоты, останетесь ли вы всегда неподвижными на вершинах этой вечной скалы?"[255] Ру продолжает ещё и ещё, до того, как он был неловко обвинён другим членом депутации: он не читал петицию, на которую секция Гравилье дала согласие.

Гора не ждёт дольше, чтобы взять ситуацию под контроль. Тюрио, Робеспьер, Бийо-Варенн и Лежандр поочерёдно обвиняют Жака Ру в крайностях… Мирные дебаты кажутся им такими хрупкими, ситуация в стране такой деликатной, спокойствие Парижа таким шатким! 28 июня в Якобинском клубе Робеспьеру недостаточно жёстких слов, чтобы изобличить "бредовую брань этого бешеного священника"[256], атаки которого могли бы привести к катастрофе. Он, к тому же, ставит под сомнение его искренность: "Неужели вы верите, что какой-то священник в согласии с австрийцами доносящий на лучших патриотов, может иметь честные и справедливые намерения?"[257]. 30 июня он отправляется, вместе с Колло д’Эрбуа, Мором и несколькими другими якобинцами, поразить аббата в его убежище, в клубе Кордельеров; они добиваются его исключения, провозглашённого в то же самое время, что и исключение его друга Леклерка. Но проблема далека от решения.

Робеспьер возвращается к работе. В июле 1793 г. он не участвует в дебатах об отмене без возмещения последних сеньориальных прав (17 июля) и о выставлении на продажу имуществ эмигрантов (25 июля); он всецело занят образованием, которым всерьёз увлечён. Он работает в лоне комиссии, обязанной его организовать, созданию которой он способствовал. Как пишет об этом Огюстен, "чтобы сделать нацию счастливой и свободной"[258], нужна не только Конституция: "Нам нужен гражданский кодекс, народное образование, которое впредь предохранило бы Республику от несчастий, осаждающих ее ныне на юге и в бывшей Бретани"[259]. Речь идёт не столько о продолжении реформ, запланированных жирондистами, посвящённых, в основном, передаче знаний, обучению, сколько о том, чтобы отдать приоритет воспитанию; образование для всех, которое формирует не элиту из учёных, а народ из граждан, труженников, республиканцев, уважающих законы, готовых ставить общественные интересы превыше всего. Это было стремлением покойного Мишеля Лепелетье; таково стремление Робеспьера, который 13 июля представляет образовательный проект первого "мученика свободы" в Конвенте. Некоторые изменения не искажают содержание, полностью пронизанное духом спартанской модели, вдохновлённой "Жизнью Ликурга" Плутарха. Чтобы укрепить тела, сформировать сердца и ум, он предлагает воспитывать юных мальчиков и юных девочек за счёт республики, разлучив их на несколько лет с их родителями, вдали от общества, воспринимавшегося как развращённое… Проект едва ли привлекательный; разве пансионат - это хорошее решение? И кто будет его финансировать? И почему такое недоверие к семьям? Дебаты продолжаются в течение многих заседаний, не давая результатов.

В этот момент другое событие потрясает Париж. В тот же день, 13 июля, Шарлотта Корде появляется у "Друга народа". Она представляется, уточняет, что она располагает информацией о беглых жирондистах, которые поднимают департаменты против Парижа. Марат приказывает впустить её; эта женщина, вероятно, добрая патриотка, и она приехала из Нормандии, где люди вооружаются и мобилизуются против Конвента. Он в своей ванне. Он пишет. Молодая женщина входит… Дальнейшее известно: Марат, смертельно раненный, позже увековеченный кистью Давида, рухнувший на край своей ванны, с пером в руке, с этой эпитафией: "Не сумев меня подкупить, они меня убили". Париж в смятении, призывы к отмщению, потеря местечка Конде, преувеличенное слухами об измене Кюстина, одного из самых видных генералов. Многие спрашивают себя: не связаны ли внутренние и внешние измены? Не погибла ли республика? Они требуют мер, соответствующих страхам, опасности, Революции.