Читаем Рюрик полностью

В 1814–1817 годах Жуковский продолжил эту историю новой балладой — «Вадим», которая вместе с «Громобоем» составила «старинную повесть» под названием «Двенадцать спящих дев». Для образа юного героя поэт и воспользовался романтическим именем Вадима. Этот Вадим, впрочем, не имеет ни малейшего отношения к «историческому» Вадиму Новгородскому — общее у них только имя и новгородское происхождение. Вадим — прекрасный юноша-новгородец, который, полюбив одну из дочерей Громобоя, увиденную им во сне, сумел избавить ее и всех ее сестер от векового заклятия. Мистическое, религиозно-романтическое содержание этой баллады не оставляло места для прежних, тираноборческих, свободолюбивых мотивов в образе главного героя. Вадим баллады Жуковского — кристально чистое создание русского романтизма. Это совершенно другой герой, и, соответственно, само имя Вадим «зазвучало» по-новому. Возможно, именно популярность баллады Жуковского, как и в случае с именами «Людмила» (впоследствии еще больше прославленным Пушкиным) и «Светлана», стала основой для дальнейшего вхождения имени «Вадим» в живую ткань русской культуры и способствовала его распространению в русском именослове.

Но революционное содержание истории Вадима не исчезло из русской литературы. Конечно, сам образ бунтаря-республиканца оказался созвучен идеям декабристов. Один из наиболее ярких деятелей декабристского движения, Кондратий Федорович Рылеев (1795–1826), в начале 1820-х годов создал поэтический цикл «Думы» на сюжеты из русского прошлого. К сочинению этого цикла Рылеева подтолкнули «Исторические песни» польского писателя Юлиана Урсына Немцевича (1758–1841), бывшего адъютанта Т. Костюшко, которые увидели свет в 1816 году. Среди «Дум» Рылеева есть и наброски неоконченной думы «Вадим», датированные примерно 1821–1823 годами. К сожалению, от замысла Рылеева сохранилось только несколько вариантов начала думы и небольшой фрагмент монолога героя.

Начинается дума тривиально. Герой в ночную грозу сидит на берегу бушующей реки и погружен в думы:

Такое начало вообще характерно для «Дум» Рылеева. Точно так же сидит на «диком бреге Иртыша» «объятый думой» Ермак. Недаром Пушкин считал, что «Думы» Рылеева «составлены из общих мест». Прототип этого начала очевиден — это, конечно, «Громобой» Жуковского. Возможно, Рылеев сознательно скопировал этот зачин, чтобы затем дать совершенно иную трактовку образу Вадима.

«Пламенный» витязь, «хладный в грозных битвах за народ», с тяжелым сердцем думает о судьбе родины:

Но вскоре наступит пора борьбы:

Под «грозным» самовластцем здесь подразумевается, конечно, Рюрик. Подобно наступлению будущей ночной грозы — рокового часа восстания для граждан Новгорода, на берег Волхова спускается ночь:

Саван мертвеца — предчувствие будущей судьбы героя. Сам Вадим грезит свободой:

Образ мятежного Вадима был близок и другому поэту-декабристу, Владимиру Федосеевичу Раевскому (1795–1872).

В стихотворении 1822 года «Певец в темнице» Раевский упоминает Вадима как одного из символов новгородской вольности, павшей под гнетом самовластия. Но рано или поздно порабощенный народ вновь восстанет «с ударом силы». Верность этим идеалам Раевский сохранил до конца. В 1848 году он назвал Вадимом своего младшего сына, родившегося, когда его отец находился в ссылке.