Читаем Рюрик полностью

Княжнин предполагал поставить пьесу на сцене, но после революции во Франции ему пришлось забрать ее из театра, поскольку сами артисты не хотели ее играть. Сложно сказать, известна ли была пьеса при жизни автора — скорее всего, нет. Однако смерть Княжнина в январе 1791 года оказалась столь внезапной, что поползли слухи о ее насильственном характере. Якобы Княжнин был подвергнут допросу «с пристрастием» в Секретной экспедиции, после чего и скончался. Причину разбирательства современники видели как раз в «Вадиме Новгородском», что заведомо неверно, исходя из дальнейшей истории пьесы. Возможно, допрос вызвала рукопись статьи Княжнина «Горе моему отечеству», которая так и не была найдена. Что-либо определенное по этому поводу сказать сложно (семья утверждала, что поэт скончался от «простудной горячки»).

Через два года после смерти писателя рукопись «Вадима Новгородского» обнаружил в бумагах покойного его зять. Вместе с рукописями других неопубликованных сочинений Княжнина «Вадим Новгородский» был продан книгопродавцу И. П. Глазунову. Он, в свою очередь, передал пьесу в Академическую типографию. Академией наук в то время руководила княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Не прочтя текста и понадеявшись на мнение советника академической канцелярии Осипа Петровича Козодавлева, она дала разрешение на публикацию. В 1793 году «Вадим Новгородский» был напечатан в Академической типографии отдельным изданием, а затем увидел свет и в журнале «Российский феатр». «Вадим Новгородский» обратил на себя внимание Екатерины, которая отреагировала на публикацию трагедии Княжнина крайне негативно. Она восприняла это как второй удар после публикации в 1790 году «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева. Приведу отрывок из «Записок» Дашковой:

«На следующий день, вечером, я, по обыкновению, поехала к императрице провести вечер с ней в интимном кружке. Когда императрица вошла, ее лицо выражало сильное неудовольствие. Подходя к ней, я спросила ее, как она себя чувствует.

— Очень хорошо, — ответила она, — но что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти?

— Я, Ваше величество? Нет, вы не можете этого думать.

— Знаете ли, — возразила императрица, — что это произведение будет сожжено палачом.

Я ясно прочла на ее лице, что эта последняя фраза была ей внушена кем-то и что эта идея была чужда ее уму и сердцу.

— Мне это безразлично, Ваше величество, так как мне не придется краснеть по этому случаю. Но, ради бога, прежде чем совершить поступок, столь мало гармонирующий со всем тем, что вы делаете и говорите, прочтите пьесу и вы увидите, что ее развязка удовлетворит вас и всех приверженцев монархического образа правления; но главным образом примите во внимание, Ваше величество, что, хотя я и защищаю это произведение, я не являюсь ни его автором, ни лицом, заинтересованным в его распространении.

Я сказала эти последние слова достаточно выразительно, чтобы этот разговор окончился; императрица села играть; я сделала то же самое».

Несмотря на смелость Дашковой, приговор трагедии был вынесен. «Оную книгу, яко наполненную дерзкими и зловредными против законной самодержавной власти выражениями, а потому в обществе Российской империи нетерпимую, сжечь». В декабре 1793 года экземпляры отдельного издания «Вадима Новгородского» были сожжены на площади близ Александро-Невской лавры в Петербурге. Следующее издание этого произведения состоялось лишь в 1871 году. Однако трагедия Княжнина разошлась в списках и стала знакома читающей публике. Образ Вадима Новгородского вошел в русскую литературу уже в начале XIX века.

С верноподданнических позиций в последний год XVIII века историю Вадима и Рюрика изложил в своей эпической поэме «Царь, или Спасенный Новгород» (1800) известный поэт Михаил Матвееевич Херасков (1733–1807). В этом произведении, правда, Вадим именуется Ратмиром, но предстает как порочный и злой юноша-мятежник, от которого отступается народ. Имя Ратмир, по всей видимости, восходит к «Житию Александра Невского», в котором среди героев Невской битвы упоминается княжеский слуга Ратмир, храбро сражавшийся и павший на поле брани. Впоследствии это имя использовал А. С. Пушкин для одного из персонажей «Руслана и Людмилы» — некий восточный колорит этого имени позволил Пушкину сделать своего Ратмира «хазарским ханом». Кстати, совпадение имен героя Невской битвы Ратмира и предка Пушкиных Ратши позволило Александру Сергеевичу утверждать, что «мой предок Рача мышцей бранной Святому Невскому служил», хотя на самом деле в Невской битве участвовал другой прародитель Пушкина — Гаврила Алексич, правнук Ратши. Но вернемся к Рюрику и Вадиму.

Популярности образа Вадима в литературе начала XIX века способствовали два аспекта. Во-первых, Вадим представал как одинокий романтический герой, который гибнет не в силах противостоять окружающему миру; во-вторых, играл роль революционный пафос истории Вадима, героя-бунтаря, борца против тирании за народную «вольность». Обе линии заметны в русской словесности 1810—1820-х годов.