Девушка завернулась одеялом. Она дрожала от холода, когда он вытирал пот со лба. Он принял ее поведение за признак страха. А значит, ее разгадал. Изнасиловали ее в детстве и теперь — услышав о его крестовом походе — не может пересилить страх за своего ближнего, который ее обидел. Это самое страшное у этих детей, что они любят своих самых страшных палачей! Эта стратегия не поможет, нужно принять новую. Гамбит! Гамбит!

— Не бойся, — говорил он, ходя по комнате, гордясь своей сообразительности. — Я только пошутил. Это неправда, я таких вовсе не преследую. Я только хотел подступиться. Да, действительно, я такой же, как они… Я люблю детей… Мой номер телефона 243-15. Запомнишь? 243-15. Позвони, если увидишь кого-то похожего. Я с таким встречусь, обменяюсь взглядами… Попробуй что-то больше о таком узнать, чтобы я мог найти его…

Анелька упала лицом в подушку и начала плакать. Этого поведения не понимал виртуоз допросов. Знаток психологии проституток и изнасилованных детей был в замешательстве. Единственный жест, на который решился этот блестящий следователь и проницательный стратег, был неожиданно душевным и сострадательным.

Он сел рядом с ней и гладил ее по волосам. Под пальцами он чувствовал слезы и горячую мочку уха.

— Моя ты бедная крошка! — прошептал он. — Моя любимая пташка!

Он поцеловал ее в лоб и сунул ее в руки свернутые две банкноты. Потом встал и надел на себя несчастный смокинг, символ своей сегодняшней неудачи.

Он ничего не узнал, а в своем унынии не надеялся тоже на позитивные последствия своего гамбита. Он не спровоцировал ни испорченного до мозга костей Ставского, который заказ ребенка принял с таким спокойствием, как будто гость пришел за гантелькой у мамы Теличковой. Он не добыл также никакого информатора в испуганной и, видимо, не до конца нормальной Анельке. Потер пальцами бессонные глаза под пенсне. Он уже не помнил никаких стратегий, никаких коварных планов. Все уже забыл.

Было бы лучше для него, однако, если бы он помнил о прослушке и записи посетителей храма гуманитарных наук.

19

По личной десятиступенчатой шкале Попельский присвоил бы своей бессоннице в этот день значение восемь. Правда заснул сразу же после возвращения домой, но проснулся через три часа, около четырех часов утра. Не боролся со своей проблемой тщетным поиском удобного положения на кровати. Не пытался своей инсомнии укротить какими-то порошками и микстурами, от которых трещала его аптечка. Он встал, побрился, умылся и оделся. Не обращал внимания на опухшие веки или на песок в глазах.

Его выбор гардероба был сегодня довольно экстравагантный. К коричневой рубашке, которая не самым плохим образом гармонировала со светло-серым костюмом, он добавил также коричневый кашемировый галстук с бежевым узором, так что обе эти части гардероба слились воедино своими цветами. Он придерживался мнения, что такие одноцветное сочетание может быть поразительно и от этого оригинально. Настоял на своем выборе в разговоре со служанкой, которая была совершенно другого мнения. Добрая Ганна — несмотря на двенадцатилетнюю уже службу у пана комиссара — по-прежнему была уверена, что тщательной одеждой и правильным подбором цветов ее элементов пан обязан исключительно заботе и элегантности своей кузины. Сегодня, видя странное сливание цветов в одежде нанимателя, получила очередное подтверждение своей теории, что «всякий мужик без бабы — это чудик или оборванец».

Попельский, раздраженный недосыпом и ее намеками на цвет галстука, отправился без завтрака на работу, чем Ганну довел почти до слез.

В комендатуре в течение двух часов занимался насущными делами — просмотром и составлением текущих рапортов, которыми он вчера пренебрег из-за своего частного расследования.

Он приходил во все большее разочарование и злость, которую вызывали в нем шум и веселье коллег, приходящих в семь часов на работу. Свежий кофе у секретарши казался ему подгоревшим, кабинет грязным и отталкивающим, а заметки, сделанные низшими офицерами, — глупыми, нелепыми и полными орфографических ошибок, которые несоизмеримо его раздражали.

Вильгельм Заремба пришел на работу последним. Он сразу понял душевное состояние друга. Он надеялся, что информацией, полученной от профессора Кульчинского, улучшит ему настроение. Он подмигнул ему многозначительно, к губам приложил два пальца, дунул воображаемым папиросным дымом и вышел из комнаты.

Эдвард знал, где найдет Вилека. Не предполагал, однако, что его отчет будет так отличаться и что может дать следствию импульс, в котором Попельский уже было усомнился. В уборной, которая была ими тщательно проверена, чтобы обеспечить им безопасный и беспрепятственный разговор за папиросой, они чувствовали себя, как в своей гимназии, когда на перемене, как раз в сортире, отдавались никотиновому пристрастию.