Попельский, провожаемый бесстрастным взглядом, погасил наполовину выкуренную сигару, фыркнул с отвращением в знак того, что ему она не понравилось, и сделал, что ему приказали. Комната номер 2, отделенная от кабинета управляющего комнатой номером 1, тем только отличалась от бюро, что стояла в ней кровать и маленький бар на колесиках. На стекле, являющемся его поверхностью, лежала в наклонной стойке бутылка вина, два бокала, а рядом фотографический альбом с порнографическими открытками.

Попельский обследовал внимательно помещение, подошел к окну, заглянул под кровать, откуда донесся до него запах сигар, которые он курил только что. Здесь кто-то курил передо мной, — подумал он, — видно, всех чествует этот служитель борделя.

Потом отдернул тяжелую занавеску и выглянул на улицу. Присматривался некоторое время к своему фиакеру, который задремал на козлах.

— Гамбит — это иначе провокация, — сказал в его сторону, как будто продолжая их разговор. — Можно ее принять или отклонить. А как отреагирует пан Леон Ставский, которым я открылся как извращенец? Разгадал мой план? Мало правдоподобно. Если бы я был вкрадчивым, может, начал бы что-то подозревать, потому что это были бы типичные действия провокатора. Но кто-нибудь видел провокатора, который просит о чем-то для себя, будучи неприятным? Который оскорбляет своего возможного благодетеля? Может, Ставский на самом деле разозлится и натравит на меня каких-то людей, чтобы меня покарали за мое якобы извращение? Тогда я проиграю гамбит. А если на самом деле подошлет мне ребенка? Тогда этого сутенера младенцев отведу к Ханасу… И Ставский скажет все об извращенцах в этом городе…

18

Когда Попельский выпил бокал действительно хорошего вина и заканчивал просматривать альбом, у двери послышался тихий стук. Он снял смокинг, бросил его на спинку кресла, ослабил бабочку и пояс, поправил пенсне, надвинул шляпу, после чего крикнул:

— Прошу!

В комнату вошла невысокое, щуплое существо, окутанное с ног до головы в темное кисейное одеяние. Когда он закрыл дверь, расправило плечи и свое платье отбросило прочь.

Перед Попельским стояла голая девочка лет не более двенадцати, с плоской грудью и худыми костлявыми бедрами. В ее подкрашенных глазах таился страх.

— Я Анелька, — пискнула тихо и легла на кровать.

Попельский окаменел от ужаса и отвращения. Он не верил своим глазам. Вот действительно доставили ему ребенка. В мыслях он видел полицейскую атаку на этот бордель и самого себя, сдавливающего горло скользкому сутенеру. Сняв для верности пенсне, он смотрел на девочку долго, затаив дыхание. Через некоторое время с облегчением выпустил воздух тремя дозами. Первая высвободилась с его губ, когда он присмотрелся к лобковому бугорку девочки. На нем были свежие порезы замятия от бритвы. Вторую выпустил, когда — подняв ее руку — увидел похожие раны под мышками. Третью в конце выдохнул с неподдельной радостью при виде мелких мимических морщин вокруг ее глаз и рта. Девушке было минимум шестнадцать-семнадцать лет. В мыслях Попельского Леон Ставский спас свою жизнь.

Комиссар вложил обратно пенсне и вынул из кармана смокинга пять двадцатизлотых банкнот. Раздвинул их перед глазами девушки, после чего, помня о прослушке, склонился над ней так близко, что почти коснулся губами раковины ее уха. Он почувствовал, что она вздрогнула с отвращением. Он особенно не заботился об этом. Не ожидал энтузиазма от существа, которое продавали извращенцам.

— Видишь эти деньги? — шептал он, шелестя банкнотами. — Можешь их иметь дополнительно, если будешь хорошей…

— Я должна быть для вас хорошей девочкой? — пискнула она, вздыхая с фальшивым волнением.

— Ты получишь эти деньги и много, много больше, — тихо пыхтел он. — Если кое-что для меня сделаешь… Если появится тут кто-нибудь, для кого ты будешь притворяться маленькой девочкой, постарайся его хорошо запомнить и что-то о нем узнать, что я бы его нашел. Лучше засунь руку ему в карман, в портфель и поищи какие-то документы, счета… Сделаешь это? Будешь хорошей девочкой? Я ищу таких и выношу им справедливое наказание. А может, ты уже знаешь кого-то такого? Выдай его, и уже не будешь бедной и покинешь этот ад!

Она наморщила лоб в интенсивной задумчивости. О да, — радовался в душе, — приманка была закинута! Что-что, но с шлюхами-то я умею говорить.

Он встал и смотрел на нее проницательно, чтобы по ее лицу, по ее взгляду прочитать след, который приведет его к истории ее жизни. Он на самом деле хорошо знал проституток и их судьбы. Он знал, что многие из них были совращены уже в детстве и — что самое страшное — близкими. Он знал, что этот штамп изнасилования на ребенке может их довести до помешательства или до борделя. Если бы и Анелька имела такое детство, это должно напугаться сейчас, когда он объявил себя преследователем насильников детей.