Читаем Ребекка полностью

Ребекка

I looked steadily at my plate, a stab of sickness in my heart at once, but Maxim went on talking quite naturally, he did not seem to mind, while I sat in a sweat of uncertainty wondering what would happen and where the conversation would lead us.	Я уставилась к себе в тарелку, сердце пронзила боль, но Максим продолжал разговаривать как ни в чем не бывало, по-видимому, слова Фрэнка никак его не задели, а я сидела, обливаясь потом от неизвестности, спрашивая себя, что может случиться, куда может завести нас этот разговор.
It was during cheese, Frith had left the room, and I remember getting up and going to the sideboard, and taking some more cheese, not wanting it, so as not to be at the table with them, listening; humming a little tune to myself so I could not hear.	Это было во время десерта, Фрис вышел из комнаты и я, помню, поднялась из-за стола и пошла к буфету взять сыра, хотя мне его вовсе не хотелось, просто чтобы не сидеть с ними вместе и не слушать, я даже напевала что-то вполголоса, чтобы заглушить разговор.
I was wrong of course, morbid, stupid; this was the hypersensitive behaviour of a neurotic, not the normal happy self I knew myself to be.	Конечно, это было дурно, глупо, так мог вести себя болезненно впечатлительный, склонный к подозрительности и страхам невропат, а не я, веселая и всем довольная от природы.
But I could not help it.	Но я ничего не могла с собой поделать.
I did not know what to do.	Я не знала, как мне быть.
My shyness and gaucherie became worse, too, making me stolid and dumb when people came to the house.	Моя робость и неловкость еще усилились, и когда у нас появлялись чужие, я тупо молчала.
For we were called upon, I remember, during those first weeks, by people who lived near us in the county, and the receiving of them, and the shaking hands, and the spinning out of the formal half-hour became a worse ordeal than I first anticipated, because of this new fear of mine that they would talk about something that must not be discussed.	Я помню, что в эти первые недели нам наносили визиты наши ближайшие соседи, и принимать их, пожимать им руки, тянуть время, пока не пройдут обязательные полчаса, - стало для меня еще более тяжким испытанием, чем я предполагала, из-за этого моего нового страха, что они заговорят о чем-то, что нельзя обсуждать.
The agony of those wheels on the drive, of that pealing bell, of my own first wild rush for flight to my own room.	Какая мука этот хруст гравия по подъездной аллее, перезвон колокольчика, паническое бегство к себе в спальню!
The scrambled dab of powder on my nose, the hasty comb through my hair, and then the inevitable knock on the door and the entrance of the cards on a silver salver.	Небрежный мазок пуховкой по носу, торопливый взмах гребенки над головой и затем - неизбежный стук в дверь и карточки на серебряном подносе.
' All right.	- Прекрасно.
I'll be down immediately.'	Я сейчас спущусь.
The clap of my heels on the stairs and across the hall, the opening of the library door or, worse still, that long, cold, lifeless drawing-room, and the strange woman waiting there, or two of them perhaps, or a husband and a wife.	Перестук моих каблучков по ступеням и плитам холла, распахнутые передо мной двери в библиотеку или, еще того хуже, в длинную, холодную, безжизненную гостиную, и там -ожидающая меня незнакомая дама, а то и две, или муж и жена.
'How do you do?	- Здравствуйте, как вы поживаете?
I'm sorry; Maxim is in the garden somewhere, Frith has gone to find him.'	К сожалению, Максим где-то в саду. Фрис пошел его искать.