Читаем Ребекка полностью

Ребекка

For I would see once more the blue spots on the china, the spun webs on the little masts of those model ships, and the rat holes on the sofa bed.	Я снова видела фарфоровые чашки в голубых пятнах, нити паутины на крошечных мачтах игрушечных кораблей и прогрызенные крысами дырки на обивке дивана.
I would remember the pattering of the rain on the roof. And I thought of Ben, too, with his narrow watery blue eyes, his sly idiot's smile.	Я слышала стук дождя по крыше, вспоминала Бена, его водянисто-голубые глаза-щелочки, его хитрую ухмылку идиота.
These things disturbed me, I was not happy about them.	Все это тревожило меня, выводило из равновесия.
I wanted to forget them but at the same time I wanted to know why they disturbed me, why they made me uneasy and unhappy.	Я хотела забыть обо всех этих вещах и в то же время хотела знать, почему они тревожат меня, почему я чувствую себя так скверно и неловко.
Somewhere, at the back of my mind, there was a frightened furtive seed of curiosity that grew slowly and stealthily, for all my denial of it, and I knew all the doubt and anxiety of the child who has been told, 'these things are not discussed, they are forbidden.'	Где-то в глубине души у меня медленно и незаметно прорастало украдкой зернышко любопытства, как я ни старалась его подавить, и я испытывала все сомнения и тревоги ребенка, которому сказано: "Об этом не говорят, это запретная тема!"
I could not forget the white, lost look in Maxim's eyes when we came up the path through the woods, and I could not forget his words.	Я не могла забыть потерянного выражения в глазах Максима, когда мы поднимались по тропинке через лес, я не могла забыть его слов:
' Oh, God, what a fool I was to come back'.	"О господи, какой же я был дурак, что вернулся!"
It was all my fault, because I had gone down into the bay.	Во всем этом была виновата я одна - зачем я пошла в ту бухту?!
I had opened up a road into the past again.	Я вновь открыла дорогу в прошлое.
And although Maxim had recovered, and was himself again, and we lived our lives together, sleeping, eating, walking, writing letters, driving to the village, working hour by hour through our day, I knew there was a barrier between us because of it.	И хотя Максим оправился и вновь стал самим собой и мы жили с ним бок о бок, ели, спали, гуляли, писали письма, ездили в деревню, прокладывая себе путь час за часом сквозь каждый день, я знала, что из-за этого между мной и Максимом стоит стена.
He walked alone, on the other side, and I must not come to him.	Он блуждал в одиночку по другую сторону от нее, и я не могла к нему присоединиться.
And I became nervous and fearful that some heedless word, some turn in a careless conversation should bring that expression back to his eyes again.	Я теперь все время волновалась, я боялась, как бы неосторожное слово или неожиданный поворот разговора не вызвали в его глазах то выражение.
I began to dread any mention of the sea, for the sea might lead to boats, to accidents, to drowning... Even Frank Crawley, who came to lunch one day, put me in a little fever of fear when he said something about the sailing races in Kerrith harbour, three miles away.	Я стала страшиться простого упоминания о море, ведь это могло повлечь за собой разговор о лодках, о несчастных случаях, о том, что кто-то где-то утонул... Даже Фрэнк Кроли, пришедший как-то к ленчу, страшно меня напугал, сказав что-то насчет парусных гонок в гавани Керрита в трех милях от нас.