Хотя и в этом случае Сашу удивил бы только вандализм, явно не свойственный Войткевичу. Но… Но именно такую «петлю» он видел только что на медальоне тиснения чёрной папки из сейфа: «Deutsches Ahnenerbe» – «Наследие германских предков». Там она захлёстывала обоюдоострый тевтонский меч. Теперь и другой знак, рядом (в том, что это именно знак, старший лейтенант теперь ни на мгновенье не сомневался), стал заметен. То ли типографская звёздочка, то ли снежинка… И уж точно не буква «Ж», на которую она больше всего похожа. Этот знак стоял подле «петли», ближе к вершине горы кисти Лагорио, покрытой осенне-багровым закатным лесом…

Новик перевёл хмурый взгляд на Войткевича. Тот невозмутимо закуривал у окна, даже не пытаясь скрыться за шторой.

– Возвращаться подземным ходом нам не с руки, – будто почувствовав взгляд старшего лейтенанта, обернулся он. – Ход теперь для нас – мышеловка или станет мышеловкой для ребят… – кивнул Яков на картину, имея в виду разведчиков, которые уже уволокли «языка» в подземелье. – Если, конечно, мы или боцман сейчас не отвлечём фрицев на себя.

– Что ты предлагаешь? – как-то не сразу отозвался Новик, сгоняя со лба угрюмую морщину недобрых предчувствий.

– Прорываться к боцману и войти в ход на последнем участке, в беседке с гипсовой дояркой. Дождаться там ребят с «языком»… Или уже встретиться с ними… – подумав, уточнил он. – И всем вместе выйти за парком. Только надо рвать всё по дороге к чёртовой матери, чтобы фрицы так и не поняли, откуда мы взялись и куда провалились.

Не дожидаясь решения старшего лейтенанта, Войткевич вернулся к подземному ходу и, пригнувшись, гаркнул во мрак:

– Громов!

– Га-а?!.. – гулким далеким эхо отозвалась чёрная глотка подземелья.

– Не жди, рви! Встреча у бабы! – только теперь Войткевич удосужился, высунув голову обратно, вопросительно взглянуть на старшего лейтенанта, руководителя всё-таки операции.

«Если немцы про ход знают… – мучительно поморщился тот. – А похоже, что знают. То ловушка скорее всего действительно, ждёт там, в подземелье. Как ни крути, а прорваться поверху шансов и впрямь больше… – Новик испытующе уставился на морпеха. – Если, конечно, не будет ещё каких-нибудь неприятных сюрпризов».

Но физиономия Войткевича, как уже заметил Саша, в такие минуты становилась особенно безмятежной, можно сказать, злокачественно невинной, как у гопника при виде милицейской облавы. Поди разбери, то ли гражданин честно спёр жменю семечек у бабки, то ли зарезал её, к чертовой матери, за ту же жменю…

– Ладно! – Новик выдернул из ячейки подсумка немецкую гранату в косой насечке стальной рубашки и принялся откручивать колпачок чеки с длинной деревянной рукоятки.

Этих секунд хватило подумать: «С кем бы и в какую игру и ни играл ты, Яков Осипович, с нами ли, с немцами, игра эта ещё не окончена, и уж лучше играй на глазах. Так хоть шансы равны».

– Пошли… – не оборачиваясь, Новик зашагал к парадно-резным дубовым дверям кабинета.

За ним сдвинулся с места Колька Царь. И наконец крикнув ещё раз в темень хода: – У бабы! – двигаясь по-кошачьи пружинисто, присоединился Яков.

– Два немца… – приостановился у самых дверей Саша, ткнув большим пальцем в себя и Романова. Тот моментально подтянулся и оправил полы серого мундира. – И одна пленная Das Partisanenschwein… – смерил Саша взглядом Войткевича.

– Я не понял… – недобро насупился Яков, взявшись за пряжку ремня с латунным якорем.

– А я понял! – невозмутимо подал голос Колька Царь и бесцеремонно скинул с плеча Войткевича ремень «шпагина». – «Партизанен швайн». Партизанская свинья…

Глава 8

Коридорные страсти

Конвой в интерьере

Два немца, два штурмфюрера – унтера СС в полевой форме трусцой поспешали по анфиладе дворца, пронзённой косыми лучами червлёного золота сквозь высокие стрельчатые окна. Поспешали, держа за локти самого традиционного, можно сказать, хрестоматийного «russischen Partisanen» – с бородой, наверняка вшивой, в засаленной тельняшке и вылинявшей гимнастёрке, выпростанной из галифе. Руки партизана были скручены за спиной ремнём. На подозрительные взгляды встречных офицеров разных родов войск и рангов, но одинаковых своим тревожным и вопросительным выражением лиц: «Что, черт возьми, Was ist Dass?», – унтера не обращали внимания, как, впрочем, и на козыряние часовых…

Хотя именно последних им и стоило опасаться. Если для какого-нибудь артиллеристского полковника или корветтен-капитана вся эта гефрайтерская мелочь, суетившаяся под ногами по каким-то своим неведомым делам, была на одно лицо, то вот Фридрих из батальона охраны вполне мог бы узнать Генриха из хозяйственной роты. Да и Генрих видал Фридриха, по крайней мере, в лицо, когда тот приходил на кухню выменять свежую рыбину на коробку шпрот. А вот этих двоих не мог признать ни тот, ни другой; хотя откуда знать в роте – не вернулся ли кто из отпуска во взводе, или наоборот?..