Читаем Разведотряд полностью

Сейф располагался там, где его видел и сам Новик в бытность свою начальником караула Гелек-Су. Тогда, в 39-м, прятать его впечатляющую бронированную дверцу никому не приходило в голову. В шпионов, бродящих по кабинетам наших штабов и парткомов в ластах и глубоко насупленных шляпах, верилось не больше, чем в кинематографических Джонов Смитов и Гюнтеров Освальдов. Особенно тем, кто их так успешно «ловил» целыми эшелонами. Так что младший лейтенант Новик видел закруглённую на углах (чтобы с фомкой не подсунуться) дверцу с алюминиевым гербом Союза, силком налепленного поверх стального имперского орла, всякий раз, когда бывал в личных апартаментах Каранадзе с докладом. Какого чёрта республиканскому наркому не скучно было три раза на день слушать о том, что: «Часовые разведены по постам. Свободная смена караула занимается изучением устава караульной службы…» – этого Саша так никогда и не понял.

Немцы же, естественно, не передвигали полутонный сейф, а только потрудились закрыть его, выпирающий над готически угрюмым камином со стрельчатым зевом, бесхитростной мариной: Аю-Даг тлеет в рыжем закатном пламени. По глади вод плывёт грузный колёсный пароход. Если бы не белый, то ни за что не примешь за прогулочный – баржа баржой. Покой и никакого намёка на «неспособность верхов и нежелание низов». А год, намалёванный в углу картины, самый что ни на есть 1905-й.

Теперь картину снял и спрятал за массивным столом Войткевич, и даже присел возле неё на корточки с озабоченной миной.

«Заматывает, что ли, ценитель изящных искусств? Чтобы взрывом не повредило?» – вяло удивился Саша, хотя, в общем-то, уже привык к тому, что в блатную феню одессита то и дело вкрапливаются то «параноидально-критический анализ Дали», то «манерный эротизм Дельво». Хрен его знает, что это значит и кто такие, эти Дельво с Дали, но культурная эрудированность «блатняка» крепко и подозрительно отдавала буржуазией… И уж точно не пахла «Агитпропом».

– Готово? – ещё раз уточнил Новик у Громова, отмотавшего катушку с телефонной «лапшой» к дверям в комнату отдыха.

Тот также молча и яростно мотнул стриженой головой, и Саша хлёстко передёрнул затвор шмайсера. Весь прочий, как выражался Войткевич, «кордебалет» откладывался на момент подрыва сейфа.

– На пол! – скомандовал лейтенант, но сам почему-то остался стоять, и даже предупредительно растопырил ладонь перед лицом сапёра – дескать, «замри!».

К высоким дверям кабинета, с той стороны, приближались торопливые шаги…

Слава богу – шаги одиночные, без компании. Поэтому Новик, подняв руку: «Внимание!», ею же махнул на дверь Кольке.

Романов мигом оказался за створкой, которая тут же и распахнулась. Еле успел Колька оказаться в тени. А в дверном проёме, будто в раме парадного портрета, нарисовалась длинная сутуловатая фигура с папкой под мышкой и рыбьим выражением глаз. Вобла-воблой.

Немо позевав отвисшей челюстью, как упомянутая вобла, немец наконец закончил фразу, начатую, судя по всему, ещё в коридоре:

– Die Russen, Herr Brenner! Господин Бреннер!.. – И, выкатив побелевшие от страха, словно моментально сварившиеся, зрачки, перефразировал: – Und wo… Herr Brenner? (А где… господин Бреннер?)

«Ничего тупее, как спросить об этом у русских диверсантов, пожалуй, и не придумаешь…» – как-то неуместно длинно и саркастически подумалось Стефану Толлеру.

Впрочем, времени для самоиронии было у него теперь предостаточно. С момента, как над столом его шефа возникла фигура в вылинявшей пехотной гимнастерке, с засаленной матросской тельняшкой в распахнутом вороте, с сугубо партизански неухоженной, чуть рыжеватой, бородкой чуть выше (ещё выше Стефан поднять глаза почему-то не решился) время потянулась медленнее, чем пригородный берлинский поезд.

Но, видимо, ситуация была не вполне нелепой, потому что рыжеватая борода зашевелилась и советский «матрос-партизан от инфантерии» уточнил по-немецки с предательской безупречностью «фольксдойче»:

– Sie suchen Karl-Joseph, den Scheißkerl die Faschistische? Вам нужен Карл-Йозеф, сволочь фашистская… это я про вас обоих… Или я ошибаюсь?

Экстерьер (в саду)

– Вот что, хлопчики… – этими словами Боцман проводил взглядом пару сапог, безжизненно втянувшихся под тёмно-зёленую завесь лавровишни. И минуты не прошло, как эти (и ещё одна пара) сапоги бодро шуршали по некошеной, глухой части парка в поисках диверсантов. – Нас вже шукають! – закончил фразу Боцман.

Бывший боцман, штрафник Корней Ортугай, как правило, в такие вот «задушевные» моменты начинал вдруг «подпевать» мягким малороссийским напевом. Впрочем, сколько бы ни мягким, но фамилию его матросы произносили наизнанку: «Отругай», с полной уверенностью, что так и надо.

– Сейчас их тут будэ, як тых блох на собаци… – проворчал «Отругай» недовольно.

Ответом ему был наивно-серьёзный, как у младенца, взгляд морпеха с золотистыми кудряшками из-под бескозырки. Парень – чисто херувим:

– Думаешь, наших уже того… – нахмурился он по-детски обиженно, выпятив пухлую нижнюю губу. – Повязали?