Читаем Разобщённые полностью

Полосы плоти, все разных оттенков, похожи на живое лоскутное одеяло, наброшенное поверх костей, мускулов и хрящей. Даже голова, в момент пробуждения чисто выбритая, а теперь покрытая короткими волосками, словно персик пушком — и та являет собой смешение разных цветов и структур, словно поле, на котором как попало посеяны злаки самых разных сортов. При взгляде на себя у него начинает жечь в глазах, и они наполняются слезами.

— Почему?

Это всё, что он в силах прошептать. Он отворачивается от зеркала, пытается спрятаться за собственным плечом, но Роберта бережно касается этого самого плеча.

— Не отводи глаз, — требует она. — Постарайся увидеть то, что вижу я.

Он заставляет себя взглянуть в зеркало снова, но видит лишь рубцы и шрамы.

— Монстр! — произносит он. Слово исходит от такого огромного количества отсеков его памяти, что ему нетрудно найти его. — Франкенштейн!

— Нет, — резко возражает Роберта. — Не смей так думать о себе! Тот монстр был сделан из мёртвой плоти, а ты — из живой! То чудовище было противно природе, тогда как ты, Кэм — ты новое чудо света!

Теперь она тоже смотрит в зеркало вместе с ним.

— Взгляни, как изумительно твоё тело! Твои ноги принадлежали лучшему бегуну университета, а твоё сердце — юноше, который стал бы чемпионом Олимпийских игр по плаванию, если бы его не расплели. Твои руки и плечи пришли к тебе от лучшего игрока в бейсбол, когда-либо попадавшего в заготовительный лагерь, а твои пальцы... О, эти пальцы играли на гитаре, да как! Тот гитарист был необыкновенно, редкостно одарён. — Она улыбается и смотрит прямо в его глаза в зеркале. — А что до твоих глаз — то они принадлежали парню, который мог растопить сердце любой девушки одним-единственным взглядом.

Она говорит о нём, Кэме, с гордостью. Но он пока что не ощущает ничего, похожего на гордость.

Роберта прикладывает палец к его виску.

— Но самое поразительное — здесь.

Она ведёт пальцем по его голове, покрытой разноцветной порослью, и указывает на те или иные места на его черепе, как обычно указывают на страны и города на глобусе:

— Твоя левая лобная доля содержит аналитические и вычислительные таланты семерых ребят, гениально одарённых в области физики и математики. В твоей правой лобной доле соединились творческие способности полутора десятков поэтов, художников и музыкантов. В твоей затылочной доле содержатся пучки нейронов от бесчисленных расплётов с фотографической памятью, а в твоём языковом центре заложено знание девяти языков. Всё это лишь ждёт своего пробуждения.

Роберта берёт Кэма за подбородок и поворачивает его лицо к себе. Её глаза, такие далёкие в зеркале, теперь всего в каких-то дюймах от его глаз. Он заворожён силой её взгляда.

— Anata wa randamu de wa nai, Cam, — говорит она. — Anata wa interijento ni sekkei sa rete imasu.

И Кэм понимает, чтó она только что сказала: «Ты не случайное нагромождение разных частей, Кэм. Ты скрупулёзно сконструирован. Ты — шедевр дизайнерского искусства». Он понятия не имеет, что это за язык, но всё равно — смысл ему ясен.

— Каждая часть тебя была тщательно подобрана среди самых лучших, самых выдающихся детей, — продолжает Роберта, — и я лично присутствовала при всех расплетениях — чтобы ты слышал меня, видел меня и смог сразу узнать, когда все части соединятся. — Она на несколько секунд замолкает, задумывается и печально качает головой. — Те неблагополучные ребята, бедняги, всё равно не смогли бы правильно распорядиться своими талантами. Теперь, пусть и разобщённые, они наконец обретут целостность — в тебе!

Когда она заговорила о расплетении, воспоминания нахлынули на него, словно прибой.

Да, он видел её раньше!

Она стояла у операционного стола без хирургической маски на лице — он теперь понял, зачем. Чтобы он мог видеть её и запомнить. Но ведь операционная была не одна! Или как?

Кэм делает глубокий, прерывистый вдох. Они теперь часть его, эти последние воспоминания, сращённые вместе, словно кожа на его лице. Их груз невыносимо тяжёл, и всё же он выдерживает его. Только сейчас, в этот момент, Кэм осознаёт, как он невероятно силён, если ему удаётся нести в себе память сотен расплётов и при этом не сломаться, не разрушиться, не обратиться в ничто.

Роберта обводит рукой роскошную гостиную.

— Как видишь, у нас более чем достаточно средств для того, чтобы ты мог счастливо расти и развиваться.

— От кого они, эти средства?