Он рассказал, что в «Двух розах», где традиционно встречались интеллектуалы, можно увидеть признаки уцелевшего либерального здравомыслия. Эти люди были запуганы до смерти, но не утратили способности смеяться. Они прозвали «Железную гвардию» режимом катафалков и рассказывали бесконечные анекдоты про Хорию Симу и его идеи. Сима враждовал с отцом Кодряну, который заявил, что дух его сына не одобряет нынешнего правителя, и назначил отца своим наместником на земле. Старика пришлось посадить под домашний арест, и он, понимая, что его могут убить, заявил, что лучше посидит дома, так как под крышей бывает меньше несчастных случаев.

– Есть и другая оппозиция, – продолжал Гай, – и она опирается на куда более влиятельную силу – немецкого министра. Ему надоели все эти процессии и песни про капитана. Он хочет, чтобы страна вернулась к работе. Несколько фабрик пришлось закрыть, поскольку их руководство посадили, а все рабочие ушли в «Железную гвардию». Финансы пришли в полный беспорядок, Кароль перевел бюджет страны в заграничные банки под своим именем. Теперь все капиталы заморожены. Кроме того, гвардисты собираются начать полномасштабное преследование евреев.

– Но разве немцы не хотят того же самого?

– Нет. Им безразлична расовая чистота Румынии. Для них эта страна – источник сырья. Фабрициус[64] сказал Симе, что еврейские гонения хороши для Германии, где на десять работящих немцев приходится один работящий еврей, но здесь на десять работящих евреев не сыскать и одного работящего румына. Если здесь всё же воцарятся закон и порядок, то лишь благодаря немцам.

19

Теперь Гай видел Сашу каждый день, и мальчик словно стал для него более реальным. Раздобыть граммофон не удалось, и Гай принес губную гармошку, которой Саша обрадовался чуть ли не больше, чем переезду в комнату.

– Первоклассно! – в восторге повторял он. – Первоклассно!

Комнату свою он содержал в порядке и сам застилал постель. Он повесил на стены свои рисунки и сложил взятые из гостиной книги аккуратной стопкой на тумбочке. Его пожитки – щетка, гребешок, карандаши, бумага и акварель – аккуратно лежали рядом. Какой бы бардак ни творился во внешнем мере, он окружил себя порядком и был счастлив.

Сидя на кровати, он принялся подбирать песенку, которую слышал по радио и которая показалась Гарриет болезненно уместной в их положении: Беги, кролик, беги, беги, чтобы не остаться без ноги, без ноги…

Когда они остались вдвоем, Гай сказал:

– Я поговорил с Дэвидом. Он думает, что Фокси Леверетт может помочь нам вывезти Сашу.

– И что же он может сделать?

– Оказывается, он не раз переправлял людей через границу. Но вообще это всё может решиться совсем иначе. Предположим, что Россия решит вторгнуться в Румынию. Они могут успеть раньше немцев.

– Думаешь, русские будут защищать сына банкира, который работал на Германию и сколотил состояние в Швейцарии?

– Нет, но он окажется в том же положении, что и все остальные, и сможет затеряться в толпе.

Гарриет начинала опасаться, что они не смогут предложить Саше ничего иного, кроме как затеряться в толпе.

На следующее утро, как обычно, позвонила Белла.

– Полагаю, вы вчера не слушали передачу Немецкого бюро пропаганды?

– Мы вообще не слушаем немецкую трансляцию, – ответила Гарриет.

– Мы тоже. – Белла умолкла, очевидно изыскивая всю доступную ей тактичность, чтобы помягче сообщить Гарриет неприятную новость. – Не хочу вас волновать, но…

Гарриет насторожилась.

– Что случилось?

– Мне кажется, вам надо знать. Вчера вечером мне позвонила госпожа Павловичи: они иногда слушают немецкую трансляцию, чтобы узнать реальное положение дел.

– И?

– Немцы зачитали список проживающих в Бухаресте англичан, которых считают неблагонадежными. Это было предупреждение. Они даже сказали, что эти люди будут отвечать перед гестапо.

– И что, в этом списке был кто-то знакомый?

– Вообще-то, да. Во-первых, Фокси Леверетт и Дэвид Бойд, – но с ними-то всё в порядке, они наверняка под дипломатической защитой.

– Кто еще?

– Инчкейп и Кларенс Лоусон.

– И Гай?

– Госпожа Павловичи сказала, что слышала имя Гая Прингла, потому она мне и позвонила. Но она такая рассеянная. Могла и ошибиться.

У Гарриет болезненно сжалось горло. Белла, понимая, что потрясла свою собеседницу, торопливо продолжала:

– Не могла же я держать вас в неведении. Вы бы и так узнали, конечно. Но вам всё же следует поговорить с Гаем. Он так сумасбродно ведет себя. Ходит в «Две розы», а это очень опасное место, там сплошные красные и художники. Вот увидите, там со дня на день будет налет. А эта летняя школа, полная евреев! Сами понимаете…

– Там осталось не так много студентов.

– Надо думать, – мрачно ответила Белла, как будто сам этот факт уже говорил о многом. Последовала пауза. Гарриет была совершенно опустошена и не знала, что сказать. Молчание нарушила Белла, сообщив, что она снова купила Никко отпуск и они решили провести последние летние недели в Синае.