Читаем Разграбленный город полностью

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил Якимов.

– Учил его в школе.

– В самом деле!

Поводов задерживаться на кухне больше не было. Якимов попросил чаю и ушел.

– Prea târziu pentru ceai![34] – крикнула Деспина ему вслед, и, не успев дойти до гостиной, он услышал ее хохот. Она думала, будто одурачила его. Подозрения его окрепли.

Якимов набрал себе ванну и, лежа в воде, стал размышлять об увиденном. Судя по всему, это был какой-то беженец, которого приютил Гай. Он ощутил укол ревности, но тут же вспомнил найденный в столе Гая план нефтяной скважины и решил, что юноша может быть британским шпионом. На смену ревности пришла тревога.

Сам он не раз намекал, что задействован в шпионаже, но все знали, что это одна из его шуточек. Тут же было дело серьезное. Если Гая поймают, подумал Якимов, ему придется нелегко; и тут же с возмущением осознал, что нелегко придется им всем. Бедному старому Яки, обманом вовлеченному в эти грязные делишки, придется страдать вместе со всеми.

Шпионов расстреливали. Даже если его самого не расстреляют, то уж из страны-то вышлют наверняка. И куда ему деваться в таком случае? Какой бы дырой ни был Бухарест, это был последний форпост европейской кухни. От ливанских блюд у него бывало несварение, а вялая греческая еда была и вовсе непереносима.

А самое главное, что в этом случае ему не удастся добраться до Клужа и повидать милого Фредди. Он будет лишен даже нынешнего убежища, и на пороге старости, без единого гроша, ему придется вновь сражаться с враждебным миром.

Он выпрямился – всё удовольствие от ванны было позабыто – и стал прикидывать, не подстелить ли соломки, выступив в роли осведомителя. Это, конечно, было неприемлемо. Дорогому Гаю очень повезло, что Яки не из доносчиков, сказал он себе.

Зальцбургская конференция не дотянула до конца войны, но постепенно сошла на нет, когда стало ясно, что ее участники не способны о чем-либо договориться. Якимов, подобно большинству обитателей Бухареста, решил, что на этом вопрос закрыт.

– Что я вам говорил! – заявлял он тем немногим, кто готов был его слушать. – Я, знаете ли, в прошлом журналист. У меня чутье на такие дела.

К его радости, теперь ничто не препятствовало его поездке к Фредди – ничто, кроме отсутствия денег.

Трансильвания была позабыта, в связи с чем публика снова вспомнила про дело Дракера. Газета L’Indépendance Romaine сообщила, что этот суд станет «l’événement social le plus important de l’été»[35].

Куда бы Гарриет ни пошла, во всех кафе и ресторанах говорили о Дракере. Обсуждали его происхождение, источники его богатства, его любовь к женщинам. Женщины завидовали его молодой второй жене, которая вернула себе девичью фамилию и завела роман с немецким военным атташе, а также претендовала – по-видимому, небезосновательно – на половину состояния мужа.

Галпин рассказал, что, когда Дракер впервые попал в общую камеру, его изнасиловали уголовники. Такие истории ходили в изобилии. Гарриет поняла, что личность самого Дракера абсолютно стерлась от слухов. Никто не сомневался в том, что он невиновен, но это даже не обсуждалось. Помочь ему было невозможно. Он был жертвой своего времени.

Война меж тем встала на паузу. Всё словно бы затихло под гнетом пыльной, безветренной июльской жары. Все верили, что худшее позади. Город охватила эйфория – один из кратких периодов веселости, порой нарушавших привычное состояние хронического ужаса. К людям вернулась радость бытия.

И вдруг настроение переменилось вновь. Как-то раз Принглы возвращались с ужина и услышали в толпе панические возгласы. Газетчики носились по улицам и кричали о специальном выпуске. Те, кто еще этого не знал, услышали, что фюрер созвал очередную конференцию. Министров Венгрии и Румынии вызвали в Рим и приказали им немедленно достичь соглашения.

Всеобщее возмущение было тем более яростным, что лишь утром новый министр иностранных дел выступил с весьма оптимистичной речью. Он напомнил, что в 1918 году немцы были так же слабы, как и румыны, а теперь благодаря своей энергии и решительности они правят всем миром. Подразумевалось, что румыны могли бы достичь тех же результатов, однако пока им предлагалось достичь соглашения с врагом, который поставил себе целью поглотить их.

Город клокотал от ярости. Румыны кричали, что их предали. Предполагалось, что Румынию разделят между Россией, Венгрией и Болгарией. Молдавию должны были отдать Советскому Союзу в обмен на нейтралитет. Добруджа, естественно, отходила Болгарии. Венгры тем временем уже входили в Трансильванию.