Читаем Разграбленный город полностью

– Господи, как же я ненавижу бедность. Это не просто зло – это болезнь, и, если не избавиться от нее вовремя, она станет неизлечимой. Она выедает тебе хребет. Становишься бесхребетным. Пресмыкаешься. Тебе наплевать на себя: что угодно, лишь бы это прекратилось. Когда ты беден, то можешь позволить себе общаться только с такими же бедняками. С нищими дураками скучно, а умные вгоняют в еще бо́льшую тоску. Избежать этого невозможно. Ты словно бы пожизненно погружен в зловонные воды реальности. Бедность – это величайшая разрушительная сила в мире. Добрая половина мировой мудрости была оглушена и уничтожена бедностью. Избавиться от нее полностью невозможно. Даже на слоновьей шкуре остаются отметины нищеты.

Он говорил быстро и напористо, и Гарриет узнала в этой манере Терсита, роль которого Дубедат исполнил в постановке «Троила и Крессиды». Он играл блестяще и, кажется, усвоил часть личности своего персонажа. Теперь перед ними предстал обновленный Дубедат – Дубедат, обретший дар речи.

Очевидно, главный зал был переполнен, и гости уже толпились в вестибюле. Вскоре и здесь стало не протолкнуться. Пораженные посетители бара вдруг услышали, как в зале и вестибюле поют. Хоровое пение на приеме в «Атенеуме»!

Все запереглядывались, узнав песню, которую членам «Железной гвардии» посоветовали исполнять «в своих сердцах». «Capitanu-ul, Capitanu-ul», – тянули восторженные гости.

Прежде чем кто-то из англичан успел что-либо сказать, в двери бара протиснулся человек, которого Галпин называл своим агентом. Разгладив мятый хлопковый пиджак, он подкрался к Галпину, и тот, выпучив глаза от напряжения, наклонился, чтобы выслушать последние новости.

– Что ж, – сказал он наконец, – вот это известия! Я же говорил, что грядут неприятности. Прозвучал глас – одинокий, но убедительный, и он повелел королю отречься.

Все уставились на него, слишком потрясенные, чтобы сказать хоть слово. Галпин рассказал, что народ увидел, как во дворец съезжаются министры, и стал собираться на площади.

– Потом пошли слухи. Все поняли, что следующей на очереди будет Трансильвания, и тут кто-то возопил: «Abdicati!»

– Боже милостивый! – сказал Дэвид.

– И что было потом? – спросил Гай.

– Ничего – и это самое удивительное. Все разбежались, конечно. Видимо, полагали, что охрана начнет стрелять, но этого не произошло. Во дворце никак не отреагировали…

– Но король же не отречется? – тревожно перебила его Ванда. Она так редко подавала голос, что все тут же уставились на нее, а она переводила испуганный взгляд с одного собеседника на другого.

Ванда числилась при английском еженедельнике, который не слишком утруждал себя проверкой подлинности фактов, но недавно ее уволили оттуда, поскольку приходящие от нее новости не имели ничего общего с новостями, которые слали другие журналисты. В результате она попросила помощи у Галпина, и отношения между ними восстановились.

Она была одета в черный костюм от Скиапарелли наподобие мужского, украшенный ярко-розовым галстуком. Каблуки ее туфель были тоже розовыми – и такими стоптанными, что ступни то и дело соскальзывали. Миниатюрный цилиндр был надвинут на одну бровь, и из-под него до самой талии струились волосы. Как обычно, она казалась какой-то чумазой и при этом невероятно красивой. Когда она обернулась к Кларенсу, он ответил ей унылым страстным взглядом и мрачно пробормотал: «Не знаю». Гарриет знала, что это значит: «Почему остальные мужчины могут заполучить женщину, а я – нет?»

Когда Ванда повернулась к Дэвиду, тот хмыкнул и ответил:

– Как знать? Я слышал, что он на всякий случай держит на заднем дворе самолет. Нельзя винить балканских королей в том, что они чуточку нечисты на руку. Неизвестно, что принесет грядущий день.

В ответ на такое легкомыслие лицо Ванды скривилось от омерзения. Затем она обратила свой трагический вопрошающий взор на Галпина, который сказал:

– Незачем тревожиться за Кароля. У них с подружкой отложены за границей большие деньги. Кроме того, немцы его никуда не выпустят. Нужно же как-то удержать эту страну.

Услышав эти предсказания, Дэвид презрительно скривил губы и авторитетно заявил:

– Немцы и не подумают его удерживать. Его поворот к тоталитаризму никого не убедил. Они прекрасно понимают, что это чистой воды оппортунизм. Они же в некотором роде идеалисты. Это вам не прежние дипломаты, которым было наплевать, насколько честен человек, пока он играет по их правилам. Это идейные люди, которые не моргнув глазом отдадут Кароля расстрельной команде.

– Это ужасно! – простонала Ванда. – Он же такой прекрасный король: в шлеме, белой мантии, на великолепном белом коне…