Читаем Распутье полностью

– Путаный же ты человек, Коваль! Зря ты это все затеял. Живи ты в дружбе с большевиками, может, и я недолго бы попрыгал, мне ведь Шишканов ближе и понятнее, чем ты. Ну ин ладно. Шишканов и другие большевики измены мне не простят. Воевать так воевать. Высылай, да живо, заслон на Михайловскую сопку, там и дадим бой партизанам.

Коваль отдал приказание выслать разведчиков в сторону Михайловского перевала, стал готовить дружину к бою. Воевать им было с чем: на триста дружинников приходилось десять пулеметов и неограниченное число патронов. Кузьма Кузьмин через посредство засланных в город дружинников не пожалел оружия для земляков, хотя содрал за всё чистым золотом. Пришлось раскошелиться «главнокомандующему» и другим богатеям, не обошло это и Хомина, который тоже был с ними заодно. Скоро вернулись разведчики, донесли, что в эту долину движется несметное число вооруженных людей.

– Ну, сколько? – рычал на Красильникова, ставшего командиром разведки, Бережнов. Это он поставил Красильникова командиром, решил, что хватит мужика держать в черном теле.

– Может, мильен, а может, тыща!

– Дура! Сравнил мильен с тыщей! Пересчитать!

– Ну, словом, сидели мы на сопке, – глотая слюну от страха, говорил Красильников, – гля, а они идут, тропа будто живая ползет и ползет. Гля на тракт, а там тожить люду, как мурашей. Вот и чесанули мы назад, чтобыть вас упредить.

– Так сколько же их?

– Тыщ сто аль двести, – чуть поубавил Красильников.

– Коваля ко мне! Ну вот что, Семен, уходим в тайгу. Созывай командиров, соберем дружину – и в тайгу. Дурни, на худой час не построили баз. Ну ничего. Лето – всё успеется.

Собрались насупленные и напуганные извещением командиры отрядов. Степан Бережнов отдал распоряжения, предостерег:

– Приказ таков: всех коней под сёдла, на каждое седло по два мешка муки, разной едомы; брать с собой топоры, пилы, но главное – оружие. Уходим далеко, но не настоль надолго. Строим базы, как это сделал Сонин. И у врагов можно учиться. Затем из тех баз будем выходить и тревожить врагов наших. Их же у нас боле, чем у моей Жучки блох. Бьём красных, бьём и белых. Те и другие недолговечны. Долговечна свобода и наша староверская анархия. Все по местам, будьте готовы к отходу.

– Сколько же коней брать? – подал голос Кузнецов. Он, пригретый Ковалем и Бережновым, пришел в деревню и влился в дружину.

– На каждого человека по два коня.

– Где их взять?

– Я понимаю тебя, Кузнецов. Тебе хотелось бы пограбить бедняков. Запрещаю! Хомин даст, Вальков даст, мои кони – это наши. У всех, у кого есть, – брать. Но только у тех, кто с нами. Бедных не трогать, чтобы лишний раз показать, что мы не диктатура и не насильники. Что большевиков расхристали, то в дело. А начнем грабить, знать, обозлим люд, при случае и спастись будет негде. Я лично все отдаю на эту войну, чтобы ничего не досталось партизанам-бандитам, что не смогу, то раздам беднякам. Их и так кто только не обманывает.

Бережнов на словах-то почти все отдал на войну, на деле же приказал сыновьям седлать коней, вьючить на них все, что можно увезти, и уезжать в Горянку. При этом сказал:

– Как бы мы ни воевали со сватом, но бабы и дети наши – не враги. Придёт час, и со сватом снова будем друзьями. Стройте дома, обживайтесь, а я пока тут помечусь. Раз хочет того душа, чего же ей перечить. Все решено, и навсегда. Вы не воины, потому души ваши хлипки.

Кое-кто намекнул, мол, неладно делаешь, Степан Алексеевич, что сыны не в дружине. Есть целыми семьями и даже с бабами ушли в дружины. Ответил:

– Сыны супротив меня, моих дел. Влейся они, так в дружине будет три врага лишних. И эти трое смогут сделать больше, чем сотня. Аминь.

Журавушка метался в бреду. Баба Катя и Саломка врачевали его: поили травами, лечили раны. Оклемался, открыл глаза. Узнал Саломку, тихо улыбнулся, а под сердцем стало тепло, тепло. Вот и ответ на все вопросы: почему и отчего не женат Журавушка. Да всего лишь потому, что он любил и любит Саломку, и только Саломку. Но разве мог он, побратим Устина, посягнуть на честь Саломки? Если бы посягнул, то, как он однажды признался Арсё, после этого пустил бы пулю в лоб. Не смог бы смотреть в глаза другу и побратиму. А любить – не заказано. Люби, но будь ещё и человеком. Тронул ее теплую руку, придержал чуть дольше, чем можно было бы, со вздохом отвернулся.

– Как твои дела? Болит? – участливо спросила Саломка.

– Теперь уже почти не болит.

Горели костры у приземистых зимовий, что густо прилепились у сопки. Менялись дозорные, уходила разведка и в день, и в ночь. Вернулся из глубокой разведки Арсё, доложил Сонину, что бережновцы сматывают удочки. Идут крупные силы партизан. В лагере радостный переполох. Сонин отдал приказ немедленно готовить отряд к выходу из тайги, делать носилки для раненых.