Надо думать, как идти дальше, строить планы разгрома большевиков во всей России. Но что-то Колмыкову не думалось. Умишка не хватало. За него думали другие. Как бы там ни было, нет ни Уссурийского, ни Забайкальского фронтов. Жаль, конечно, что Амурская флотилия в руках не Колмыкова, а японцев. Черт! Как они ненавистны ему, эти самураи!

А ненавистны были царьку японцы и другие иноземцы потому, что в присутствии них Колмыков терял всякую власть, делался той же букахой-таракахой, что и простые смертные. С ним особенно не церемонились. У него не просили, ему приказывали. А он уже за несколько дней отвык выслушивать приказы. Зло кусал губы, но вовремя успевал улыбнуться, отдать честь. Думал Колмыков: «Погодите, дайте срок, мы с вами поговорим иначе. А тут еще Тарабанов свирепеет. До того дошел, сукин сын, что вчера заподозрил двух офицеров в большевизме и без указания атамана расстрелял. Они такие же большевики, каким был и я. Американцы, сволочи, многих берут под защиту, играют в демократию. Будет час, всех демократов выметем метлой из России». Но пока приходилось угодливо улыбаться и кланяться…

15

Генерал Степанов[70], верный слуга генерала Алексеева[71], который заменил после корниловщины Корнилова, встав во главе корпуса, доносил своему повелителю 17 сентября 1918 года из Харбина: «В середине мая положение было таково. В Иркутске и Забайкалье господствовали большевики, захватившие Благовещенск, Хабаровск и затем Владивосток. Часть чехословацких эшелонов (что-то около 16 тысяч человек) в это время успела добраться до Владивостока с ген. Дитерихсом и французским полковником (ныне генералом) Парисом. В Маньчжурии, вернее в так называемой полосе отчуждения Китайской Восточной жел. дороги, я застал полный хаос.

Бунтовавшие запасные батальоны “товарищей” были разогнаны и сменены в декабре китайскими войсками. Русская милиция заменена также китайской. Администрация жел. дор. сохранилась русской во главе с Управляющим дорогой генералом Хорватом.

Затем, пользуясь свободой от большевизма, в Харбине и на более крупных ж.д. станциях (Хайлар, Маньчжурия) собралось несколько тысяч русских офицеров (большею частью из войск бывшего Заамурского округа пограничной стражи, а также из войск, ранее квартировавших в Приамурском округе).

Масса эта оказалась по достоинствам своим не очень-то высокой и мало способной сорганизоваться в регулярные прочные единицы. Это с одной стороны, а с другой – у высших чинов отсутствовала необходимая воля и организаторские дарования, при наличности мелкой зависти и готовности к интригам. Союзники, т. е. японцы и отчасти французы (знакомые Вам ген. Накасима и лейт. Пелио), сразу же своим участием внесли много зла в попытке создать здесь русские войска. Так как сверху уклонялись от объявления формирования войсковых частей, то таковые стали сперва возникать самостийно. Забайкальского войска есаул Семенов выпорол на ст. Маньчжурия нескольких ж. д. агентов за их симпатии к большевизму и объявил сам себя атаманом. Ему дали сейчас же денег японцы и французы. Начался набор добрых малых, готовых на все, кроме установления у себя хотя бы тени необходимого воинского порядка. Небольшие удачи в мелких стычках с отдельными большевистскими бандами создали, с одной стороны, ложную славу Семенову, а с другой – непризнание им самим какой-либо иной, кроме него самого, высшей объединяющей власти, что особенно культивировалось господами японцами.

Нечто подобное создалось, но в значительно более мелком масштабе, и на востоке, на ст. Пограничная с самозваным Уссурийским атаманом есаулом Колмыковым, который, как оказывается, даже и не приписан ни к одному казачьему войску, а просто значится харьковским мещанином. “Атаман” этот также состоит под покровительством японцев, которые и субсидируют его денежными подачками.

Наконец, в самом Харбине возникла было офицерская организация полковника Орлова на более регулярных началах.