Читаем Раненый город полностью

Кроме нас в этой подсобке хранил свои шмотки клубный слесарь Мороз. У него был так называемый «морозовский» утюг. На конце шнура у этого утюга вместо вилки болталась розетка, а к распределительной коробке в подсобке Мороз подключил длинный шнур, заканчивающийся вилкой. И таким вот педерастическим образом этот утюг к электросети подсоединялся. Начштаба смотрит: из-под планшетов торчит шнур с вилкой. Ну, думает, там спрятан запрещенный электроприбор. Долго не думая, за вилку рукой хвать! А там — двести двадцать вольт. Заглядываю я в очередной раз на погром и вижу, как комполка Егоров прижал к стене Кекса и продолжает орать ему в лицо свои любимые командирские слова. Но гнев уже пошел на убыль, проскакивают фразы типа «Как у такого уважаемого отца вырос такой засранец сын». Кто-то из музов распластался в одной из кабинок и от страха норовит ужом заползти за очко. А начштаба, Валя Корчагин, стоит посреди сортира с глазами на лбу и трясется. Гляжу, шнур знакомый у него из руки торчит. Тут меня и осенило. Как заору: «Товарищ полковник!!!» Он поворачивается: «Ась?» — и видит Валю со шнуром. Ну, командир тут показал, что не зря полком командует. Пораженного электротоком руками трогать нельзя, так он мгновенно, точно так же, как перед тем дверь выбивал, сапогом своего начальника штаба в грудь — ба-бах!!! Начштаба отцепился от электровилки — и кубарем в коридор. Что тут началось! Вызвали начальника клуба лейтенанта Жмыхина, подняли по тревоге музвзвод во главе с прапорщиком Шизо, из подсобки вытащили все, что там было, до последней тряпки, сложили за клубом в большой пионерский костер и подожгли. Все сгорело: новые джинсы Жмыхина, несколько пар часов, которые Мороз брал чинить по всей части, взорвались спрятанные посреди этого барахла бутылки с водкой… Даже круги с унитазов поотрывали и спалили — это я уж совсем не знаю зачем.

— Чего это вы все байки про армию травите? Детство в задницах играет? Нет чтобы о работе! Я вам о работе сотню историй расскажу! — задорно упрекает бегущий нам навстречу по лестнице Звонцев.

— А мы и есть армия, — отвечает ему Семзенис. — Это ты до сих пор еще мент, а мы давно уже солдаты.

Звонцев от неожиданности даже останавливается. Услышать такое от своего, в его представлении, собрата-мента да еще ниже званием? Сути он, может быть, и не понял, но тон уловил.

— Давай вали отсюда, мент, расскажи кому-нибудь, как рваные трусы и бюстгальтеры под заборами собирал! — вызверяется Достоевский.

Скривив рот и бросив в нашу сторону громкое «Ну и козлы!», разобиженный Павлик убегает дальше.

— Ну и что дальше было? Кекс этот твой на губу сел? — снова обращается ко мне Серж.

— Не сел. Снова парой дефицитных фильмов откупился.

— В блатных частях ты служил. В обычной казарме не было б этого.

— Да я и не отрицаю…

Уже в комнате, тасуя карты, продолжаю рассказывать: