Читаем Пылай, огонь полностью

Однако подлинная причина, по которой мы старались ею не пользоваться, заключалась в том, что в то время подземка представляла собой сущий ад. Заполненная клубами пара, грязная, зловонная и полная опасностей, она производила отвратительное впечатление, и те, кто могли передвигаться иным образом, неизменно старались избегать ее. Люди же, вынужденные постоянно иметь с ней дело, неизбежно страдали от легочных заболевании, и, поскольку район, в котором я практиковал, граничил с подземной дорогой, я видел многих рабочих, строителей и служащих этой сети дорог, о которых можно в буквальном смысле слова сказать, что они отдали свои жизни, дабы сегодняшние обитатели Лондона могли получать удовольствие от самой безопасной и современной транспортной системы в мире.

В 1891 году ни одна из линий не связывала Бейкер-стрит с больницей Барта, так что кеб в то время был № роскошью, а необходимостью (я не говорю об омнибусах но у них были свои недостатки).

Больничный комплекс Сант-Бартоломью может считаться одним из старейших в мире. Его здания двенадцатого столетия были возведены на фундаментах, заложенных еще римлянами — как можно предположить, во исполнение обета шута Генриха I, который во время путешествия в Рим серьезно заболел и поклялся, что если он оправится, то возведет самую большую церковь в Лондоне. Не знаю соответствуют ли истине все связанные с ним истории, но принято считать, что Барт начал свое существование как церковь и оставался таковой, пока Генрих VIII не конфисковал ее в пользу короны и не приказал (как он делал повсеместно) уничтожить некоторые чисто церковные детали здании, но и после того, как тут обосновалась больница строение изменилось незначительно. Лет двадцать до того,’ как я проходил тут практику, неподалеку располагался обширный Смитфилдский рынок с огромной бойней, и говорили, что запах гниющего мяса перекрывал все остальные ароматы на несколько миль в округе. Я мог только радоваться, что еще до моего появления рынку был положен конец и там, где раздавались стоны агонизирующих животных и ручьями текла их кровь, стоят ряды достойных общественных заведений и магазинов. Я не был у Барта последние пятнадцать лет, но мне было известно, что тут почти ничего не изменилось.

Когда же 25 апреля мой кеб въехал под своды его портала, я тем не менее не думал об очертаниях древних строений, равно как даже не бросил взгляда на архитектурную лепнину и барельефы, продолжающие радовать глаз. Расплатившись с кебменом, я прямиком направился в отдел патологии, где предполагал найти Стамфорда.

Путешествие мое пролегало по лабиринту коридоров, из-за чего мне несколько раз приходилось спрашивать направление: я давно тут не был. Запахи Смитфилдского рынка давно испарились. Вместо этого мое обоняние ощущало одуряющие ароматы карболки и спирта, в которых для меня не было ничего нового, потому что они сопровождали меня с начала медицинской карьеры. Тем не менее их концентрация в Барте была довольно высока.

Как выяснилось, Стамфорт читал лекцию, и мне пришлось занять место в задних рядах аудитории и ждать, пока он завершит ее. Сосредоточиться на его словах было трудно — что-то о циркуляции кроветока, если не ошибаюсь хотя не могу утверждать — настолько я был поглощен стоящей передо мной задачей. Припоминаю что, глядя на него, с хозяйским видом расхаживающего по роструму, я вспоминал, что давным-давно и мы с ним сидели на тех же местах, слушая преподавателей, которые старались вбить в наши тупые головы те же самые факты.

Когда лекция закончилась, я торопливо спустился с верхних рядов, и когда Стамфорд был уже у дверей, окликнул его.

— Боже небесный, да никак это Ватсон! — воскликнул он, делая шаг ко мне и с воодушевлением тряся мне руку. — Какие силы занесли вас в Барт в наши дни. Кажется, вы слушали мою лекцию, не так ли?

Болтая таким образом, он, взяв меня под руку, вел сквозь лабиринты переходов в его собственный кабинет, обжитое пространство которого он делил с коллегой, тоже преподавателем. Тот был значительно моложе, и меня радовала непринужденность общения Стамфорда с ним, свидетельствующая о сохранившейся у него раскованности. Годы сказались на нем самым благотворным образом, его юмор был добродушен и откровенен, как и раньше; так же осталась свойственна ему профессиональная торопливость движений, что давало ему повод подшучивать над собой.

Мы поболтали с ним какое-то время: я рассказывал ему о своей жизни, о женитьбе, случаях из практики и так далее, после чего мне пришлось ответить на ряд неизбежных вопросов о Холмсе.