— Простите, что позволил себе усомниться в вас, Ватсон, — сказал он со столь знакомой улыбкой, — но я должен был быть полностью уверен. Они не остановятся ни перед чем.

— Банда профессора?

— Совершенно верно.

Введя меня в комнату, он предложил чаю, который только что вскипятил для себя, используя для этой цели бунзеновскую горелку, стоящую на столе среди колб и мензурок. Взяв чашку, я сел, продолжая наблюдать за Холмсом и его окружением. Помещение было точно таким же, как и в прежние времена, — и столь же неприбранное. Но окна были плотно закрыты, а ставни на них решительно отличались от тех, что остались у меня в памяти. Они были новыми, специальной конструкции и, насколько я мог судить, сварены из толстых листов железа. Они и еще обилие запоров на дверях были единственными приметами происшедших изменений.

— Располагайтесь, старина.

Рука Холмса, держащая чашку с чаем, лежала на подлокотнике кресла у камина. На нем был знакомый халат (мышиного цвета), и рукав его сполз до локтя, когда он приподнял руку.

Она вся была в следах от уколов.

Я не хочу входить в подробности нашего тяжелого разговора, он остался у меня в памяти и может бросить тень на личность великого человека, когда я думаю, какое воздействие это ужасное снадобье оказало на его способности.

Через час я покинул Бейкер-стрит — меня выпустили во внешний мир с теми же предосторожностями, с которыми я был допущен к Холмсу, — взял другой кеб и вернулся к себе.

Здесь, все еще не в силах прийти в себя от общения с Холмсом в таком состоянии, я столкнулся с неприятным сюрпризом. Встретившая горничная сообщила, что меня дожидается какой-то джентльмен.

— Разве вы не сообщили ему, что сегодня утром меня заменяет доктор Куллингуорт?

— Конечно, сообщила, сэр,— смущаясь, сказала она, — но этот джентльмен настаивает на личной встрече с вами. Я не хотела выставлять его за дверь, так что он ждет вас в приемной.

«Нет, это уже чересчур»,—с растущим раздражением подумал я, но тут горничная робко подала мне серебряный поднос.

— Вот его визитная карточка, сэр.

Взяв белый прямоугольничек, я вздрогнул, и кровь застыла у меня в жилах. На карточке были слова: «Профессор Мориарти».

 2

Биографическая 

Едва ли не минуту я тупо смотрел на нее, но затем, вспомнив о присутствии горничной, сунул ее в карман, вернул поднос и проследовал в приемную.

Я ни о чем не думал. И не хотел думать. Я был неспособен ни к каким мысленным усилиям. Пусть этот... этот джентльмен, кто бы он ни был и как бы он себя ни называл, объяснит мне, если сможет, суть дела. В данный момент у меня не было ни малейших намерений и дальше ломать себе голову.

Он поднялся, как только я открыл двери, — маленькая застенчивая личность лет шестидесяти, со шляпой в руках и удивленным выражением лица, которое тут же сменилось робкой улыбкой, едва только я представился. Протянув мне худую кисть, он нерешительно ответил на мое рукопожатие. На нем был недорогой, но хорошего покроя костюм, который часто можно встретить на поглощенных своим делом людях, не имеющих времени следить за модой. Он производил скорее впечатление монастырского затворника, может быть потому, что близорукие глаза, казалось, привыкли изучать древние пергаменты. Форма головы усиливала это впечатление, потому что он был почти полностью лыс, если не считать нескольких седоватых завитков на затылке и по бокам.

— Я надеюсь, не очень помешал вам, расположившись в приемной, — тихим смущенным голосом сказал он, — но дело, которое привело меня сюда, носит настолько неотложный характер, что я хотел увидеть именно вас, а не доктора... э-э-э... Куллингуорта.

— Ясно, ясно, — прервал я его с резкостью, которая, как я заметил, удивила посетителя. — Прошу вас, изложите, в чем дело, — я смягчил тон, предложив ему сесть. Сам занял место напротив.

— Я даже не знаю, с чего начать. — У него была раздражающая привычка вертеть в руках шляпу при разговоре. Я попытался представить его в том виде, как его описывал Холмс, — блистательное воплощение дьявольского зла, оно неподвижно сидит в центре зловещей паутины, которую не в состоянии представить себе человеческое воображение. Но ни его внешний вид, ни его поведение не способствовали успеху моей попытки.

— Я явился к вам, — внезапно решившись, энергично начал профессор, — потому что из ваших отчетов понял, что вы близкий друг мистера Холмса.

— Имею эту честь, — буркнул я. Я решил быть настороже и, хотя его вид внушал обманчивое спокойствие, решил не позволять вводить себя в заблуждение.

— Я не уверен... как бы мне изложить суть дела, — продолжал он, не переставая мять свою шляпу, — но мистер Холмс... словом, я бы сказал, что он преследует меня, если позволено будет так выразиться.

— Преследует вас? — вскинулся я.