В 2003 году он ехал рано утром из ночного клуба на своем спортивном «мерсе», на пассажирском сиденье была какая-то шалава-малолетка, которую не опознали. Ехал со спущенными штанами, так как пассажирка пыталась отсосать за проезд прямо на ходу. Занесло, ударился в автобус, автобус вылетел на встречку, Лешин «мерс» бочиной в столб — и тоже на встречку. Восемь машин, четыре трупа. И Леша без штанов посерединке. Естественно, обдолбанный[233]. На похоронах собрался весь кокаиновый Петербург. Человек триста. Бабы в платочках с замотанными шарфиками лицами. Синие, изъеденные фурункулами физиономии, скукоженные старушечьи ручонки. Еще пять лет назад лучшие манекенщицы, топ-модели, работавшие в Париже. Мужики такие же: ссутулившиеся бывшие братки, модные тусовщики, герои девяностых с трясущимися руками и желтой высохшей кожей, натянутой на острые пики скул. Противное общество. Подруга Леши, поблядушка и врачиха-нарколог, тихо спрашивала на поминках у друзей, вытирая сопли: «Есть чо?» Брат, сидящий на убойных дозах галоперидола и барбитуры[234], скулил, закатив глаза. Менты-дилеры искали новых клиентов жадными глазенками, переглядывались: вдруг кто обнаружил новенького. Но клиенты были так себе. Неплатежеспособные в общей массе. Кокаиновый Петербург пришел в полный упадок. Тема разбилась на полном ходу: все переехали в Москву, где и цены повыше, и качество похуже, зато лохов-новичков хоть попой ешь. Кеха обанкротился. В Питере действительно стали пить. Преимущественно бутират[235]. Но объебосы — совсем другая тема. Неинтересная.

Адамава фульфульде, или Как испортили кокаин

О том, что все должно быть под контролем, я узнал от Ромы Цепова. Спросил однажды:

— На хрена ты лезешь в эту тему? Тут же черт ногу сломит, кто кому как и где что продал. У всех ксивы, непроверяшки, все чьи-то дети или друзья, любовницы или любовники!

Рома выпустил колечко дыма, посмотрел на меня сквозь очки от Cartier за десятку грина[236] и поднял холеный пальчик вверх:

— ТАМ должны всё контролировать. Я на этом ничего не заработаю, они тоже, скорее всего. Разве что мелочь какую. Но это дело государственное. Потому что в клубе состоят разные важные люди, а отпускать это на самотек нельзя. Непонятно, кому деньги попадают, а самое главное — люди и информация.

Государственным делом был клуб кокаинистов. Нет, не в смысле какой-то конкретный подвальчик, где разные люди с их деньгами и информацией собираются по вечерам, чтобы засосать ноздрей пару дорожек белого порошка, а некое сообщество молодых и богатых, которые могут себе позволить эту нехитрую роскошь — тратить на психостимулятор по сто-триста долларов в день, чтобы им было хорошо и празднично. Кокаин ведь так и называли — «праздник». Приходи к нам на праздник. Или девушка спрашивает у приглашающего в клуб: а праздник сегодня будет? Ну а как же! Праздник всегда там, где мы! Как-то мой товарищ, самый модный тогда в России диджей, позвал меня на вечеринку по случаю своего дня рождения в ночной клуб. И между делом сообщил, что арендовал огромный лимузин, который будет всю ночь стоять возле клуба, причем без водителя.

— А зачем нам лимузин?

— Как зачем?! А где мы будем дороги пахать?

Сначала кокаин в город привозили граждане Нигерии. Они вообще всюду по коксу основные, так повелось. В этой чудесной нефтяной державе, кроме английского, есть еще другие языки. Например, эдо, эфик, адамава фульфульде, хауса, идома, игбо, канури, йоруба, багирми, нгамбай — больше пятисот. Ловит полиция нигерийского наркокурьера, а он требует переводчика. И что делать? Суд, состязательность процесса, все дела… Нехорошо получается. Ну а если вдруг и найдется знаток конкретного диалекта и захочет помочь в допросе соплеменника, то родственников в далеком отечестве будут очень долго мучать, перед тем как они умрут. Всех. И даже соседей и одноклассников. Поэтому молчат они. Как настоящие партизаны.

В Санкт-Петербурге таких было трое: Лаки Ийнбор, его брат Сэм и их товарищ Энтони Азиегбеми. Все окончили ленинградские вузы и женились на русских девушках. В 1994 году вложили полмиллиона долларов в клуб «Доменикос», помещение которого принадлежало петербургскому Союзу журналистов. От имени трудящихся пера и микрофона договор подписал Анатолий Ежелев — председатель союза, собкор «Известий», бывший народный депутат СССР и член комитета по гласности. Контракт был сразу на 49 лет и по смешной цене. Широким жестом. Рома Цепов уверял, что Ежелева просил о таких странных условиях аренды Анатолий Собчак. «Доменикос» мгновенно стал кокаиновым центром Санкт-Петербурга и оставался им все девяностые.