Читаем Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик полностью

Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик

Все, что ты видишь, – коан, растиражированный теми, кто был здесь до тебя. И где косолапый черт Касиваги, чтобы вложить новый смысл в затертую головоломку про котенка, зарезанного монахом, или про природу Будды у собаки? Ты уже читал комментарии и аннотации, стало быть, ни на какое сатори надеяться не приходится. Единственное озарение – это собственно огонь. Его разжигают прямо в храме, вернее в пристройке к храму, под аккомпанемент барабанов и колокольчиков. Вчера вечером каждому из новоприбывших выдали по фломастеру и дощечке, на которой надо было записать свои сокровенные желания. Затем дощечки требовалось сдать в канцелярию. И вот дежурный монах достает их из холщового мешка, и они идут на растопку. Утренний ритуал сожжения. Теперь мое дело – наблюдать, как огонь пожирает все, что я там понаписал. От того, что мои желания горят вместе со всеми остальными, как-то легче. Хотя просовывать записку в расщелину между камнями Стены плача все же было приятнее. Но тут другое. Горение слов. В этом есть что-то важное: урок бумагомарателю. Ведь булгаковская максима ложна не потому, что «горят, еще как горят!», а потому, что сама рукопись – это огонь. Записывая в столбик или в строчку, ты не фиксируешь впечатление, а, наоборот, испепеляешь его. То же и с воспоминаниями. Образы прошлого – это спички. Ты носишь с собой коробок, стараясь как можно бережнее расходовать запас. Каждый прожитый момент вспоминается (воспламеняется) только один раз. Весь фокус в том, чтобы разжечь костер с одной спички. Если получится, дальше надо будет только подбрасывать в него слова, пока не потухнет – от недостатка или от избытка слов. Гори, гори ясно. Чем дольше горение, тем полнее очищение. Наконец монах наступает на дотлевающие угольки, раздается последний удар барабана. Всё.

Часть II

Байкал

1

Траверсом по Саянам ползет чабрец.Держится за живое саган-дайля.Время не хочет знать, что его в обрез,между тобой и мною себя деля.Так вот, вступив в пору смертности, человекна год вперед намечает себе дела;графики составляет на целый век.Дай ему точку опоры, саган-дайля.Здесь зацеплюсь за выемку, подтянусь.Абразионный берег, уступ-карниз.Точечной тучей чернеет над падью гнусь.Страх высоты посмотреть заставляет вниз.Трудно поверить: метров от силы сто.Что-то лежит там камнем, ничком, пластом.Кажется точкой что-то большое, чтоточкой и вправду сделается потом.

2

Где лишайник и мох, где трясина,сопки, ельники, озеро с ряскою,прибайкальский участок Транссиба,глушь освоивший братско-бурятскую,где поселок, дома с полувнешнейстороны – не поймешь – с полувнутренней.И поджарый старик, житель здешний,начиная забег ежеутренний,входит в кадр семенящей фигурой,осторожно ступни отрывающейот земли. И земля черно-буройполосой, где клочками трава еще.И с фонарным еще селенитомперешеек от дворика к садику,где на месте бежит, семенит он,поверяя динамикой статику.И вокруг ни души, будто толькоон и есть, чтоб субъектом единственнымуточнялась действительность, долгомельтешащая хвойным и лиственнымперелесками (ельник и сопка,бурелом, обходная тропа, листва),где течет, торопясь, Ангасолкаи впадает в Байкал, как в беспамятство.