Читаем Прокол полностью

Но вот один звук заглушил все прочие шумы. Антилопа кричала! Её крик, крик безысходности и отчаяния, рвавшийся из поврежденного горла, продрал меня до самых костей. Живая материя не хотела умирать, и жуткое, на одной ноте звучавшее верещание, такое необычное для хрупкой газели, неслось над барханами. Вот так же совсем недавно верещал в бункере дёртик Чмырь.

Гиппопотам переступил ногами. Морда его почти коснулась головы антилопы.

Я весь напрягся и подобрался: сюжет полностью захватил меня.

Поразительно, но крокодил тоже почувствовал кульминацию драмы и еще больше подвсплыл, наблюдая.

Крик раненной газели оборвался: силы оставляли ее. В болезненном томлении безучастно ожидала она чего-то, чего я все еще никак не мог понять.

На несколько секунд воцарилась словно немая сцена — все трое участников трагедии замерли, не двигаясь; с экрана не доносилось ни звука.

Бегемот распахнул ужасную пасть, раскрывшуюся, как чемодан, чуть ли не более чем на девяносто градусов, осторожно (!) надвинул ее на головку не протестовавшей, не отвернувшейся и не сопротивляющейся газели, не коснувшись ее ни языком, ни зубами, ни нёбом. Потом челюсти, вооруженные огромными, редко расставленными зубами желтоватого цвета, среди которых выделялись своими размерами совсем уж жуткие клыки, медленно сомкнулись, скрыв от взоров голову газели. Плотно сжав их, будто фиксируя, гиппопотам постоял некоторое время с закрытой пастью и снова раскрыл её.

Головка отмучившейся антилопы с огрызком шеи упала на красноватый песок, и обезглавленное туловище обмякло и распласталось на вершине бархана, слившись с красноватым песком.

Да, сюжет был удивительным. Он держал в напряжении и, главное, оставлял свободу воображению. У меня щемило сердце от жалости к маленькой антилопе, как в бункере, когда я наблюдал мучения Чмыря. И признаюсь, я так и не уловил полностью смысла увиденного и, пребывая в состоянии какой-то раздвоенности, никакие мог уяснить: откликнулся ли бегемот на зов о помощи, одним движением челюстей избавив газель от страданий, или он скусил ей голову, повинуясь пробудившемуся от вида крови инстинкту и, образно говоря, просто с отвращением «добил лежачего»? Все-таки гиппопотам — это та же свинья, притом большая свинья. Та ещё свинья. Так сказать, «ами кошон».

Но действие еще не закончилось. Наступала развязка. Бегемот, подождав немного, повернулся и бросился к лагуне, на полной скорости вбежал в воду и помчался по мелководью, вздымая фонтаны брызг, словно пытаясь досадить крокодилу и отомстить ему.

Крокодил испугался и мигом ушел в глубину: вопреки распространенному мнению эти грозные высшие пресмыкающиеся не нападают на гиппопотамов.

Прошло еще две-три томительных минуты, улеглась вода, успокоились волны, поднятые водяной свиньей. И зубастый злодей, прямой потомок динозавров, снова всплыл, выбрался на берег и, переступая кривыми лапами и мотая в противофазе головой и хвостом, подбежал к мертвой антилопе, теперь уже без помех надежно ухватил еще теплый труп и, легко волоча небольшое, в общем, тельце, вполз в мутные воды и утащил добычу на дно.

Снова под голубым небом установились спокойствие и тишина. Сюжет закончился. Замелькали на экране полосы, и я уже начал расслабляться, как вдруг раздался яростный рёв Казимира, причинивший мне настоящие физические мучения.

— Я не могу! — визжал он, и жуткая гиппопотамья морда его наливалась красным. — Не хочу-у-у! — ревел Казимир и ворочался в глубоком кресле, и сучил ногами, и размахивал руками, словно боролся с невидимым противником, с загадочной потусторонней силой.

Но будто сильный ветер снес, стащил его с кресла и начал упорно подталкивать к раздвижным, застекленным пупырчатым матовым стеклом, дверям, которые предварительно разъехались, открыв проход в смежную квадратную комнату.

Я с нарастающей тревогой, с которой почему-то никак не мог справиться, последовал за визжащим, как поросенок, Казимиром. Открылась еще одна дверь, и, вслед за окончательно теряющим все остатки человеческого облика профессором (!) я ступил на красноватый песок искусно воссозданной в декорациях африканской полупустыни, под сияющее голубизной небо огромного, напоминающего кинопавильон, зала.

Казимиру, кажется, становилось все хуже и хуже, и, странное дело, я как бы ощущал себя в его шкуре, страдая от мучительной тошноты.

Он, как молекула в броуновском движении, метался по грандиозному павильону, то хрюкая, то визжа, то ревя, а я покорно встал недалеко от автоматически закрывшейся двери и, держа данное ему слово, наблюдал за человеком-гиппопотамом. Несмотря на ухудшающееся на глазах состояние и липкий, обволакивающий саспенс, который я все сильнее ощущал, у меня еще хватило сил подумать, что сейчас должна последовать сцена, подобная только что покачанной на экране телевизора, но и не угадал и не ошибся.

Все разыгралось без драматических выкрутасов и завихрений, без третьего лишнего — крокодила.

На гребень одного из декоративных барханов взбежала появившаяся откуда ни возьмись точно такая же, как в телесюжете, антилопа, песчаного цвета и безрогая.