Читаем Проклятие полностью

Агнес сглотнула и попыталась сдержать слезы. Ей то и дело вспоминались проворные, холодные пальцы Хайдельсхайма, она ощущала его влажный язык на своей коже… Невозможно, чтобы отец хотел выдать дочь за такого вот монстра! Хотя возможно, что Хайдельсхайм прав. Эрфенштайну повезло, что нашелся хоть один казначей, готовый следить за этими развалинами. Получив лен еще от императора Максимилиана, за последние двадцать лет отец не проявил ни малейшей способности к ведению хозяйства. Сражаться, пить и рассказывать о былом – все это он умел превосходно. Но для низменных управленческих дел ему неизбежно требовался смышленый казначей вроде Хайдельсхайма. Не исключено, что отец закроет на все глаза или в худшем случае возложит вину на нее. Кроме того, Хайдельсхайм утверждал, что Эрфенштайн и так подумывал о ее браке с казначеем. Агнес невольно вспомнила, как наместник заговорщически подмигивал Хайдельсхайму. И все-таки она до сих пор не могла поверить, что Филипп фон Эрфенштайн выдаст дочь за вонючего, тощего секретаря. Раз уж брака ей не избежать, так пусть же это будет благородный рыцарь или хотя бы низший дворянин. Но уж точно не казначей Трифельса! Все равно в мечтах и во время бессонных ночей Агнес думала лишь об одном человеке, который мог ласкать ее и целовать…

Но он был для нее одновременно и близок, и недосягаем, как звезда в небе.

Агнес зябко поежилась, обнаженные руки покрылись гусиной кожей. Белое платье с узким корсетом, которое она надела в угоду отцу, чтобы умилостивить его, теперь лохмотьями развевалось на ветру. Она села на поваленную балку и уставилась в полумрак. В тусклом свете уже зашедшего солнца вырисовывались другие крепости. Древними великанами они венчали близлежащие холмы: Нойшарфенек, Майстерзель, Рамбург и сразу за ним Шарфенберг и Анебос… Прежде, когда здесь пребывали короли и императоры, все они были вспомогательными крепостями Трифельса. Но те времена давно прошли.

Временами Агнес чувствовала, как что-то сотрясалось и рокотало глубоко в недрах Трифельса, словно крепость пробуждалась на миг ото сна. Казалось, кто-то взывал к ней тихим голосом. В такие моменты Агнес чувствовала себя очень одиноко, потому что знала, что она ощущала это беспокойство.

Погруженная в раздумья, девушка сидела на гнилой балке и смотрела в сгущавшийся мрак. Внезапно она уловила еще один звук, очень тихий, и все же узнала его мгновенно. Агнес взволнованно поднялась и обвела взором поля и леса, погруженные в темноту.

Это был любимый сердцу клич сокола.

* * *

Сжавшись, как загнанная в угол собака, Матис стоял посреди кузницы, а отец тряс перед ним мешочек с порохом. В горне слабо тлели угли, и в затянутое тонкой кожей окно едва проникал свет, но его все же хватило, чтобы Ганс Виленбах разглядел содержимое мешочка.

– Как ты посмел входить с этим в мой дом? – кричал он на сына. – В кузницу!.. Ты хоть понимаешь, что произойдет, если он загорится? Понимаешь?

Отец занес руку для удара. Матис пригнулся, но увернуться не смог: крепкая ладонь наотмашь хлестнула его по щеке. Он стиснул зубы и потер мигом покрасневшую щеку. Затем выпрямился и упрямо воззрился на отца. Недалек тот день, когда он сможет ударить в ответ.

– Разве я не говорил, чтобы ты прекратил палить этот чертов порошок? Разве я не говорил, что не потерплю его здесь? Отвечай!

– Оставь его, Ганс, – послышался мягкий голос матери.

Вместе с маленькой Мари она стояла чуть поодаль у наковальни и устало терла красные от дыма глаза. И мать, и дочь одеты были в грязные, запачканные пеплом фартуки. За две голодные зимы лицо у восьмилетней Мари побледнело и осунулось. И это несмотря на то, что Агнес время от времени приносила ей и Матису немного мяса. При этом Виленбахам жилось даже лучше, чем остальным крестьянам.

– Он ведь без злого умысла, – пыталась успокоить мужа Марта Виленбах. – Правда же, Матис? Ты, видно, где-то нашел этот порох.

– Да ну! Сам он его смешал, как всегда! Нас всех могло на куски разнести. И он знал об этом!

Ганса Виленбаха трясло от злости. Он так и не опустил мешочка с порохом. Лицо у кузнеца было угрюмое от тяжелого труда и горестей, его избороздили глубокие морщины, и выглядел Ганс Виленбах намного старше своих лет.

Матис упрямо молчал. Во время суматохи на поляне он спрятал небольшой мешочек за пазухой, чтобы не потерять. На изготовление пороха у него ушло несколько недель. Ночами Матис тайком выбирался из спальни и соскребал грязь под отхожим местом, чтобы получить из пропитанной мочой глины бесценную селитру. Затем раз за разом смешивал порошок с уксусом и высушивал, чтобы порох стал зернистым. Разве мог Матис оставить в лесу плоды такого кропотливого труда? Он спрятал мешочек под рубаху и отправился домой. И угодил прямо в руки отца.

Кузнец широко размахнулся для второго удара. Маленькая Мари заплакала и прижалась к матери.

– Папа, не надо! – взмолилась она. – Не бей!

В этот раз Матис решил не уворачиваться. Те дни, когда он с ревом убегал от отца, остались в далеком прошлом.

– Ты хоть знаешь, что станет со мной и матерью, если тебя поймают с этим порохом?