Отец поставил отремонтированную штуковину на верстак. Надо признать, выглядела она так, будто ее только что сделали. Даже казалась роскошной – как произведение искусства, выставленное в музее. Дерево словно светилось изнутри, все металлические части сверкали, как новенькие. А еще в ней было что-то неподвластное времени, точно говорившее: «Я была здесь задолго до вас и останусь надолго после».

Мне вспомнилось, с чего все началось: с груды ржавых и грязных деталей, разбросанных на верстаке. Самое удивительное – я и представить не мог, что из них в результате получится. Мое уважение к отцу возросло еще больше, ведь несколько месяцев назад он как-то сумел разглядеть потенциал в куче хлама. И как ему это удается?

Отец принялся вертеть ручку на боковой панели.

– До изобретения пластинок для записи использовали восковые цилиндры. Это фонограф Эдисона, сделанный около тысяча девятисотого года. – Он помолчал. – И да, ты прав, звук действительно далек от идеального. Однако есть в нем нечто особенное. Вот послушай.

Отец достал картонную трубочку.

– В самом начале, пока не придумали способ массово производить цилиндры с записями, копии делали с помощью множества фонографов, которые устанавливали в комнате, где играли музыканты. Только фонографы были настроены на запись, а не на проигрывание. Когда музыканты начинали играть, фонографы разом запускали, потом вставляли в них чистые цилиндры и повторяли все сначала.

Захватив восковой цилиндр пальцами изнутри, отец достал его из обитой тканью трубочки. Цилиндр был светло-коричневого цвета, размером со втулку от туалетной бумаги. Отец показал на очень тонкие линии на поверхности воска.

– Бороздки, в которых живет музыка, в буквальном смысле проделаны энергией звука прямо из горла певца. Песня исполнялась вживую. Ты словно держишь в руках книгу столетней давности с автографом автора – и точно знаешь, что писатель ее касался.

Отец аккуратно вставил цилиндр в фонограф и нажал на рычаг, заводящий пружину.

– «Аве Мария», – пояснил он через плечо, опуская иглу.

Из медного рупора послышался скрежет, затем тонкий звук скрипки в тихом сопровождении фортепиано. «Ладно, – подумал я, – и это все?»

И тут запел женский голос.

О. Боже. Мой.

Звук казался дребезжащим и старомодным, но было в нем что-то настоящее. Будто все нараспашку… Я словно видел, как поет исполнительница. Слышал шелест ее платья, когда она двигалась. И чувствовал то же самое, что чувствовала она. А потом женщина взяла те самые высокие ноты в конце…

Не знаю почему, но я вспомнил о маме. Насколько мне известно, она не пела и не слушала музыку – ни оперную, ни религиозную, ни еще какую-то. И тем не менее этот западающий в душу голос, звучавший через сто с лишним лет, – словно в гараже, рядом со мной и отцом, стояло привидение, – заставил меня ощутить, будто мама прямо тут, с нами.

Когда песня закончилась, отец моргнул, и по его щеке скатилась капля.

– Конечно, звук не идеален, – сказал он, – но порой совершенство переоценивают.

<p>Глава 33</p>

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ЗА ОБЕДОМ АССИ, ОЛЛИ, СЕТ и я сидели над полным подносом бургеров с картошкой фри, и все шло прекрасно – пока Асси не заявила, что соотношение кетчупа к картошке слишком мало для оптимального потребления.

– Сейчас, – сказал я.

Направившись к буфету, я случайно выбрал дорогу мимо Кеннеди, и, когда оказался рядом, она встала и сама подошла ко мне.

– София говорит, что у тебя с АК-47…

– Ее зовут Асси.

– Ладно, с Асси. В общем, говорят, что вы официально встречаетесь и…

– Кстати, в переводе ее имя означает «прекрасная богиня», – добавил я.

Кеннеди молча уставилась на меня. У нее явно было что-то на уме, но, по крайней мере, она не строила мне глазки, не улыбалась фальшивой улыбкой и не изображала застенчивость.

– Я не покривила душой, когда вчера сказала, что портрет на первой странице «Ви Джи» замечательный.

Она явно была чем-то расстроена.

– Но?..

– Но… – Кеннеди вздохнула. – Но я надеялась, что это буду я… – Она вдруг замолчала, а потом тихо спросила: – Как думаешь, кто вообще сообщил «Ви Джи» о твоем фотопроекте?

Я опешил.

– Ты? Но зачем? – Теперь уже я замолк, мысленно сопоставляя факты. – А, понятно. Ты рассчитывала, если они напишут обо мне и моих работах, то, скорее всего, напечатают какие-то фотки с тобой, потому что я сделал для тебя целое портфолио.

– Может быть, – призналась Кеннеди. – Но… не только. – Она посмотрела на меня, несколько раз моргнула и наконец прошептала: – Господи, Джей, что случилось? Я надеялась, возможно… – Она покачала пальцем от меня к себе и обратно.

Ну и ну! Я видел, что Кеннеди говорит искренне. И это вызывало во мне смешанные чувства.

– Наверное, каждый из нас пошел своей дорогой. – Я посмотрел ей в глаза. – Но я счастлив там, где я сейчас. По-настоящему счастлив.

У нее что, слезы навернулись? Вот черт! И правда слезы…