Читаем Приснись полностью

Никакого любовного и уж тем более сексуального подтекста не было в том, как я назвал ее. Это было просто немыслимо! Но она действительно милая. Солнышко лесное… К Жене, как ни к кому из моих знакомых, подходил этот эпитет, или как там это называется?

Жаль, их прогулка с Полиной не приснилась мне, но под музыку словно увидел все это: папоротники, теплую сосновую хвою, бурундуков… И не во сне, а в своем реальном мире. И вечно улыбающаяся Женя была среди всего этого тем самым солнышком, которого так не хватает в Москве…

Правда, где живет и она, и все эти старикашки, я так и не угадал. Сибирь, скорее всего, но название города не мелькнуло ни в одном из моих снов. А жаль, я смотрю, веселые люди там живут!

Борис Михайлович, как я понял, — бывший директор их школы искусств, порхал по залу пансионата как седовласый мотылек и без конца повторял:

— Это мои ученики! Вы слышите? Это же мои ученики.

Строго говоря, ученики были Жениными, но, понятно, она и слова поперек не сказала. А детки только ухмылялись, потупив глаза, видно, Женя им строго-настрого запретила болтать лишнего. И уж тем более ржать, хотя на танцующих бабулек невозможно смотреть без смеха!

Может, еще и поэтому в последнее время я стал просыпаться в отличном настроении?

На третье утро после ночи без снов я затосковал. Вот уж не думал, что буду скучать по этой плюшке… Самое странное, что я не высыпаюсь, не видя Жени, точно всю ночь ищу ее, бегая по разным реальностям.

— А вдруг она существует в нашей?!

Я так и застыл, не донеся до рта уже третью чашку кофе — глаза просто слипаются! В моем офисе никого нет, совещание начнется через пятнадцать минут, есть время собраться с мыслями.

Осторожно опустив чашечку, я сделал глубокий вдох, и в голове слегка прояснилось. Ну и что? Даже если каким-то невообразимым образом мне удается во снах видеть то, что реально происходит с другим человеком в каком-то неведомом городе, не стану же я искать эту Женю, лишь бы убедиться: я, мать вашу, ясновидящий! Или как это называется?

Была бы она девушкой неземной красоты или хотя бы симпатичной, я, может, и пустился бы на поиски, но это мне вообще не нужно. Почему же, черт возьми, я скучаю по дурацким снам?!

Тут меня бес толкнул под руку, не иначе, и я произнес вслух:

— Женя, если ты слышишь меня, не сердись. Ты ведь больше не снишься потому, что считаешь меня убийцей? Хоть и несостоявшимся… Ну да, Горланов жив, я его не тронул. А может, стоило? Что, если я призван освободить наш мир от этой нечисти? Вдруг они продолжают убивать? Или бьют своих жен? Детей? Им могло понравиться издеваться над беззащитными после того… После моего брата. Что скажешь?

Оставалось дождаться ночи. Лишь она могла принести ответ…

* * *

Несколько дней я блуждаю в сумрачных лабиринтах между двумя мирами, спотыкаюсь об ужас, который то и дело вырастает передо мной буграми, мягкими, как человеческое тело. Вроде бы оно осталось в той ночи, когда Макс приснился мне в последний раз… И можно с облегчением вздохнуть: я избавилась наконец от наваждения.

Только ничего похожего на радость я не испытываю. Это внове, ведь мир всегда улыбался мне, и я старалась отвечать тем же. А теперь мои губы точно свело судорогой… Все это ужасно глупо, ведь никакого убийства на самом деле не произошло. Нельзя же, в самом деле, принимать ночные кошмары за чистую монету!

Я твержу себе это, но не могу убедить. Слишком натуралистическим видится зрелище: перекошенное от ненависти, побагровевшее лицо Макса, вмиг ставшее уродливым, нож в руке… Самого момента убийства я не увидела, мое сознание пощадило меня, пробудив, но воображение с легкостью дорисовывает картинку.

От этого я не могу толком спать, вскакиваю ночами, так и не поймав сон. Твержу себе, что это к лучшему. Счастье же, если я больше никогда не увижу Макса! Ни во сне, ни наяву. Страшный, жестокий… даже не человек — зверь!

— Женечка, что с вами?

Не сразу понимаю, что это мне, продолжаю спускаться по школьной лестнице, мне же пора домой… Потом спохватываюсь, нахожу взглядом Каширского, который смотрит на меня сверху, перегнувшись через перила. В первый момент его лицо кажется незнакомым — я ни разу не видела Ивана Петровича настолько взволнованным.

— Что у вас случилось?

— У меня? — удивляется он. — Это у вас, похоже, что-то случилось. Не реагируете на приветствие, никого не замечаете. Что стряслось, Женечка?

Ему ни к чему это знать, но я отвечаю честно:

— Плохой сон приснился.

— И только-то? Ну вы даете, голубушка… Неужто до сих пор не знаете, как поступать в таком случае?

Ему удается меня заинтриговать, я даже поднимаюсь к художнику, чтоб он не кричал сверху. Иван Петрович разглядывает меня с сожалением и, понизив голос, учит, как смывать после пробуждения дурные сны.

— И это помогает?

— Слышу сомнение в вашем голосе, — хмыкает он. — А между тем со мной это безотказно работает уже… Сколько там мне лет?

Это не кокетство с его стороны, Каширский действительно не из тех людей, которые считают года. Ему точно за пятьдесят, а точнее — кому какое дело?