Читаем Приснись полностью

— В кого она… была влюблена?

Гоша смотрит на меня с таким удивлением, будто это давным-давно не тайна, и только я ничего не заметила:

— В Бориса Михайловича, конечно.

— Ох… Ну, конечно.

Цветными слайдами в памяти мелькают моменты, которые обо всем говорили так откровенно: вот Эмилия тащит нашего бывшего директора танцевать, а он отнекивается, ищет глазами — кто спасет?

Вот она вихляется перед ним в быстром танце, и теперь я вижу, сколько в ее движениях отчаяния, а не вульгарности, померещившейся тогда…

Вот Борис Михайлович заглядывает в комнату, где только мы с Эмилией и Профессоршей, отшатывается и исчезает. Тогда я решила, будто он побаивается грозную Веру Константиновну, а ему не хотелось лишний раз встречаться с Эмилией. И она понимала это, раз сердце больше не выдержало…

Гоша достает телефон, и я решаю, что сейчас он снова зачитает чужой афоризм, но он удивляет меня:

— На ее тумбочке нашли тетрадь. Оказывается, Эмилия писала стихи.

— Серьезно?

— Кто бы мог подумать, да? Это она написала перед тем, как уснуть. Навсегда.

Гоша протягивает мне свой телефон.

Чрезмерную надрывность его последних слов искупают строки, написанные Эмилией:

Ты меня просто не слышишь?

В доме скребутся мыши…

В душах скребутся кошки.

Ливень так бьет по крыше –

Все заглушает. Стон мой

Слаб против ветров сонма.

Вновь заблужусь в кошмарах,

Хоть я прошу так мало:

«Можешь присниться?» Мне бы

Только увидеть тебя…

* * *

Давно не было мне так стыдно. Ведь я считала эту стареющую женщину вертлявой пустышкой, неумной, поверхностной… А она страдала так, как мне и не приходилось. И была куда глубже меня, нахватавшейся из книг, но не пережившей ни одной трагедии на самом деле.

Нет, все же одна истинная трагедия была в моей жизни, но тогда я была совсем маленькой, а дети на удивление быстро зализывают сердечные раны. Такие стихи мог бы скорее написать мой папа, но не я. По матери я давно уже не страдаю…

Я отдаю Гоше телефон и вдруг чувствую, как он легонько сжимает мои пальцы. Мои толстые, бесформенные пальцы. Без маникюра…

Видимо, в моих глазах отражается такое изумление, что он отдергивает руку и пристыженно бормочет, мол, хотел всего лишь выразить сочувствие, ничего более, не стоит думать, будто он нахал бесстыжий. Вот дурень!

— Ничего подобного я и не думала. Ко мне нахалы бесстыжие не пристают.

«К сожалению», — не добавляю. Хотя это звенит у меня в ушах.

Неожиданно Гоша становится таким серьезным, что меня охватывает страх: вдруг сейчас он сообщит еще о чьей-то смерти?! И потому губы сами расплываются в улыбке, когда раздается:

— Женя, я можно мне снова проводить вас?

— Конечно.

Мы только что были на «ты», но его обращение не кажется мне вычурным. А Гоша вроде бы не позволяет себе подумать, будто я расплылась от счастья потому, что день и ночь ждала этого предложения… Или ждала?

«Нет, — говорю я себе. — Гоша — отличный парень. Но если ты о ком и думаешь днем и видишь во сне ночью, то это Макс…»

С его появлением в моей жизни я впервые поняла, как легко попасть в плен к человеку, которого не ценишь, не уважаешь и уж точно не сможешь полюбить, но почему-то мысли заняты только им, и ты, не находя себе покоя, ждешь часа свидания, хотя знаешь: оно может и не наступить. Он больше не снится мне… И это стало для меня не облегчением, а мукой, которую можно сравнить лишь с физической болью. Могу только представить, что испытывают при инфаркте, но у меня в груди болит невыносимо, и невольно начинаешь просить: пусть этот вздох станет последним…

Смешно. Я, толстая и нелепая, умираю от тоски, как тургеневская девушка, похожая на ожившую грезу. Чувствую себя тупой фанаткой, которая внезапно узнала, что нового сезона ее любимого сериала не будет. Отныне я остаюсь наедине со своей простой, скучноватой жизнью, в которой ничего не происходит.

Вот чем зацепил меня Макс! Он не созерцает, а действует. Ищет и находит, мечется, злится, даже творит зло, но не просиживает часы перед экраном, на котором разворачивается жизнь. Когда я слежу за ним, то понимаю, что хочу того же: управлять собственной судьбой, нестись вперед со скоростью двести километров в час, точно не представляя, что ждет впереди.

Забрав у меня гитару, Гоша идет рядом, рассказывает о чем-то веселом, и мне, как опытной актрисе, удается держать улыбку, лишь бы он не заподозрил, что я не слышу ни слова. Ведь в этот момент твержу себе: «И чем кончился для Макса этот полет? Он убил человека. Ты же не хочешь стать таким, как он? Проклятым грешником…»

Не хочу. И убеждаю, что бог уберег меня от этого человека, пока это не стало слишком опасно для меня. Я должна благодарить и радоваться. Благодарить и радоваться.

— Тебя так огорчила смерть Эмилии?

Очнувшись, замечаю, что Гоша смотрит на меня с состраданием и добавляет:

— Ты сегодня совсем на себя не похожа…

— Неужели? — вырывается у меня. — А обычно я какая?

Он смущенно пожимает плечами:

— Ты же понимаешь, о чем я…

Ставить его в неловкое положение не хочется, и я киваю:

— Извини. Меня правда как-то подавило это… известие… Я была уверена, что в наше время никто не умирает от любви.