Читаем Приснись полностью

— Спасибо, — я говорю это от души. И вспоминаю: — Как там мой Мишка?

Он оживленно потирает руки:

— Молодцом! Такие штуки выдает — сердце радуется. Вы мне немыслимо удружили, Женечка, сделав такой подарок.

— Привет ему.

Произношу это машинально — мои мысли опять вернулись к Максу. Если я смою сон, в той, его реальности, все изменится? Или нет никакого мира Макса и все это не более чем ночные игры разума?

Уже спустившись до второго этажа, я спохватываюсь и опять бегу за Каширским наверх. Услышав мой топот, он с удивлением оборачивается.

— Вы сказали, что сон нужно смыть сразу, как только просыпаешься… А если прошло уже несколько дней? Это сработает? Или уже бесполезно?

Иван Петрович смотрит на меня озабоченно:

— Женечка, что все-таки происходит?

— Ну скажите…

Вздохнув, он с неохотой признает:

— Боюсь, уже поздновато… Но попробовать можно!

Мне не избавиться от увиденного в квартире Горланова… Я не смогу забыть, что Макс — убийца. А ведь он уже начал мне нравиться! Не то чтобы нравиться… Но я почувствовала некое единение с ним, когда он вдруг обратился ко мне по имени. Такая радость вспыхнула в душе, точно я внезапно обрела брата!

Правда, позже мне удалось убедить себя в том, что он обращался к другому человеку, моей тезке, но что-то теплое все равно осталось в душе, солнечный зайчик надежды, почерневший от страха и горя, когда Макс выхватил нож. В тот ускользнувший от меня момент он убил не только Горланова, он убил мою веру в то, что красивый мужчина может быть благородным рыцарем.

Еще раз поблагодарив художника, я наконец выбираюсь на улицу и медленно иду к дому. Папа еще не вернулся из командировки, спешить мне некуда. Зачем я вообще так торопилась уйти из школы? Чем мне заняться в своей пустой квартирке, куда теперь даже сны не заглядывают?

И я поворачиваю к дому престарелых, хотя сегодня не мой день, и неизвестно — пустят ли меня? Кажется, руководство пансионата довольно тем, что я бесплатно развлекаю их подопечных, но люди, сидящие в начальственных креслах, любят поговорку: «Всяк сверчок знай свой шесток!» Пока я иду лишь по той дощечке, которую мне определили, они благосклонны. Но как встретят меня сегодня?

Я как в воду глядела! Даже охранник, обычно встречающий меня улыбкой, смотрит с подозрением:

— Сегодня среда. У вас нет пропуска на среду.

— А можно его заказать?

— Прямо сейчас? Тогда он будет готов завтра.

— А если позвонить директору?

Его недоверие возрастает:

— А вам вообще что надо-то?

Демонстрирую ему гитару:

— Просто поиграть хотела старичкам…

— Сегодня среда, — упрямится охранник, угрожающе шевеля широкими бровями. — Играйте кому-нибудь другому.

У меня вырывается:

— А что здесь происходит по средам?

Он быстро оглядывается, точно я выдала государственную тайну:

— Ничего такого. Все как всегда.

И подталкивает меня к выходу:

— Ну, до свиданья, до свиданья…

Оказавшись за воротами, я обнаруживаю, что пошел дождь. Пока он еще моросит, но может набрать силу, а я не захватила зонт, и гитара может промокнуть. Ускоряю шаг, а охранник, наверное, смотрит мне вслед и думает, будто я позорно сбегаю. Но разве пансионат для стариков — это поле боя? И там идет война?

Если б я была тоненькой и ловкой, перемахнула бы через металлическую ограду, подкралась к зданию, заглянула хотя бы в окно первого этажа. А то и залезла бы по пожарной лестнице наверх, тогда тайна перестала бы терзать меня. Но какие мне заборы, лестницы?!

Поэтому я плетусь домой, то и дело спохватываясь и заставляя себя идти быстрее. И вдруг — дежавю…

— Женя!

Меня догоняет… медбрат Гоша. Вот уж кого не чаяла увидеть. Мы ни разу не пересеклись с ним в пансионате после того, как он проводил меня. И я даже решила, что он уволился, но узнавать не стала. Медсестры тут же пустили бы сплетню и мусолили бы еще неделю, добавляя все новые подробности. Придумали бы, будто Гоша обманул меня и бросил, посмеявшись:

— Не, ну а ты видела Женьку? У нее жопа, как багажник моей машины! Любой мужик сбежит… Как он вообще позарился?! Хотя он и сам — такое чмо…

Запыхавшийся Гоша замирает в метре от меня. По лицу его идут красные пятна — то ли от неловкости, то ли от жары… Он быстро облизывается, точно решил меня укусить:

— Привет! Почему не зашла?

Я развожу руками:

— Не пустили. Не мой день.

— В смысле?!

— Оказывается, у вас очень жесткие правила.

Гоша возмущенно хватает воздух ртом:

— Но ты-то! Ты же своя…

— По пятницам. А сегодня среда.

— Глупость какая, — бормочет он виновато, хотя мы оба понимаем, что Гоша тут ни при чем.

Я пытаюсь перевести разговор:

— А ты уже закончил работать?

— Нет. — Он медлит. — Я увидел тебя из окна и решил сообщить… Ночью Эмилия умерла.

— Эмилия?! — Не могу в это поверить. — Господи… В ней же было столько жизни!

— Знаешь, — он с горечью усмехается, — она умерла от любви.

— Что?!

— От неразделенной любви. Разве женщины не от этого умирают чаще всего?

Я не уверена… В моей жизни другой и не было, но я до сих пор жива. Возможно, потому, что не позволяла себе погрузиться в любовь целиком — все время напоминала себе, что это лишь фантазия, не более того. А Эмилия, значит, не удержалась на грани…