— Кончатся когда-нибудь эти женские истерики? — возопил он, — Что с вами со всеми стряслось? В последний раз объясняю: горит не на нашем участке. И не на нашей улице. Горит — если вообще еще горит — так далеко, что нам решительно все равно, есть там пожар или нет. Сейчас же перестаньте паниковать. Возьмите себя в руки. Страшно подумать, что бы тут творилось, если бы нам действительно что-нибудь грозило. Жюли, скорее всего, отправилась за утешением к деду Таннеру. Об этом ты не подумала, Стелла? Ну конечно, нет. Так беги туда и веди ее домой. А ты… — накинулся он на Стиви, — ты, кажется, сказал, что Стелла ее нашла? Давно ли ты врать научился?

— Я? — Стиви был удивлен. Ведь он не без гордости полагал, что отец причисляет его к мужчинам, — Я этого не говорил. Правда, мама?

Миссис Бакингем, очень бледная, ответила холодно:

— Я не знаю, что ты там говорил, и папа, я уверена, тоже не знает… Стелла, Питер уезжает домой. На обратном пути от деда Таннера зайди к Фэрхоллам и скажи, что, если Питер будет готов к половине одиннадцатого, мы можем подвезти его на станцию. Папа твердо решил ехать, ему ни град, ни гром, ни пожар не страшен. А раз так, значит, мы едем. Очень надеюсь, ради него же, что, когда мы вернемся, наш дом еще будет стоять на месте.

4. Чрезвычайное положение

Лорна Джордж не сразу поняла, что с ее отцом происходит что-то неладное. Она ощущала его присутствие, даже не видя его. И так было ясно, что он рвет малину, рвет упрямо и тупо, хотя наверняка знает, что она никуда не годится, он выполнял свою обязанность, как бы бросая вызов судьбе, но вызов был бессмысленный, разве только выражал его решимость выжить во что бы то ни стало.

Было так жарко, что, когда Лорна нагибалась, у нее кружилась голова. Пот затекал в глаза, каплями покрывал руки. На вкус он был соленый, как слезы. Ах, если бы только рядом был Джон! Когда Джон рядом, кажется, что сильная рука обнимает тебя за плечи. Но Джон далеко, катит где-то по дороге — по какой, она не знает, — ведет пожарную машину, а может быть, даже в лесу уже налаживает шланги. Он может пробыть там много часов. Если пожар сильный, он может пробыть там до вечера, до половины ночи. Один раз он уезжал куда-то тушить пожар и не возвращался целых два дня. Эта мысль была как вздох. Она даже услышала вздох. Это было странное ощущение, как будто кто-то невидимый, стоящий рядом, слушал ее мысли. А потом она поняла, что вздохнул отец. Он стоял за несколько рядов от нее, в четырех-пяти шагах, и смотрел на нее остекленелыми глазами. Никогда она не видела, чтобы кто-нибудь так смотрел. Рот его был открыт, он словно не мог дышать. И вдруг он упал — как марионетка, когда отпустишь веревочки.

Лорна не вскрикнула. Она не могла до него дотянуться — мешали кусты. Она вся оцепенела, не могла сказать слова, пошевелить пальцем. Она показалась себе крошечной, а окружающий мир — огромным. Гудящие, машущие ветвями деревья, казалось, доставали до самого неба. Мир казался сплошным оглушительным шумом.

Она не сомневалась, что отец ее умер. Внезапно отбыл в далекий-далекий путь, а ее оставил одну, беспомощную, в мире ужаса.

Стелла бежала вверх по дороге к дому деда Таннера. Она знала, что это пустая трата времени. Дед еще и не встал. Он никогда не встает раньше восьми, а то и девяти часов. Он не спит, нет. Просто лежит в своей неубранной спальне, закрыв глаза, чтобы виднее было, как все выглядело в прежние дни, когда ферма его была так прекрасна, что проезжие часто останавливали машину, чтобы на нее полюбоваться, когда в саду играли крепкие, красивые дети, когда его жена Марджори держала дом в такой чистоте, что люди говорили: «У них хоть на полу обедай». Стелла, во всяком случае, не могла себе представить, чтобы он лежал с открытыми глазами, потому что увидеть он мог только выцветшие обои, да тяжелую, давно не полированную старую мебель, да свисающую с потолка лампочку без абажура.

Стелла подумала: как ужасно быть старым и одиноким, и незачем вставать по утрам — ничего тебя не ждет, даже вкусный завтрак. Стелла знала, что дед Таннер равнодушен к еде. Она жалела, что он ей не родной дедушка, потому что ей хотелось любить его еще больше, а это было трудно, раз он ей не родной, это право принадлежало другим — его родным внукам, которые иногда его навещали.

Стелла даже ревновала его к этим настоящим внукам и внучкам. Они были старше ее (многие уже взрослые), и она их почти не знала и недолюбливала. Как-то одна из них сказала ей:

«Ты с ним только потому ласкова, что думаешь, может, он завещает тебе денег».

Это так ее разогорчило, что она потом целый месяц не заглядывала к деду. Ей было невыразимо горько: ведь она всегда думала, что дед Таннер бедный. Когда ей было десять лет, она ему сказала:

«Пожалуйста, дед, не завещай мне денег, а то все испортишь».