Я долго не решалась писать. Зачем? Всё равно через несколько месяцев мы с Альбертиком умрём. Но потом я подумала, что кто-то из убежища найдёт этот дневник и передаст ему. Константину. Моему любимому Косте, отцу Альбертика. Я не сомневаюсь, что он жив и что он там, внутри. Нам с Альбертиком ведь совсем чуть-чуть не хватило везения. Я, дура, когда собиралась, взяла с собой и золото, и деньги, и паспорт, и медицинскую страховку, и даже зачем-то жировки за последний год. А карту доступа не взяла. Вспомнила на выезде из города и хотела сойти с автобуса, но они не остановили. И правильно сделали. Автобус всё равно был последний.

Но я-то надеялась, что нас пропустят. Глупая. А теперь мы тут, он там, а бесполезная карта доступа погибла вместе с Карпинском. Хотя что ей будет, железке, лежащей в железном сейфе. Смотрю сейчас на ключ, на этот символ напрасной надежды, и плачу. И Альбертик плачет…»

Я встал с табурета, вынул нож и шагнул к Альбертику.

– Правильно, Кол, пусть старик больше не мучается, – осклабился Ткач.

– Всё-таки ты неисправимо кровожаден, Алексей. – Я срезал ключ со шнурка, болтающегося на грязной, словно у трубочиста, шее хозяина норы. – Лучше помоги найти паспорт его мамаши. А, вот, сам уже вижу. – Мятая книжица обнаружилась в жестяной коробке на полке, вместе с фотографиями, на которых была запечатлена всё та же женщина и усатый мужик в военной форме.

– Улица Мира, дом пятьдесят шесть, квартира тридцать два. Хм. – Я достал из разгрузки рисунок, что дала мне Саманта. – Это совсем рядом. У тётки Сэм улица Мира, пятьдесят девять. – Рисунок и паспорт легли рядом в разгрузку.

– Читай ещё. – Ткач устроился поудобнее в предвкушении этой занимательной истории о том, как один персонаж умер, а второй сошёл с ума.

Я его понимаю. Человек легко, как губка, впитывает чужую трагедию, пропуская её через себя, и так же легко забывает о ней уже через несколько минут. В подсознании остаётся лишь «хорошо, что не со мной» и «со мной-то такого не будет».

– Вынужден тебя разочаровать, Алексей.

– Что такое?

– История короткая. Всего в три листка. В середине какая-то муть с рецептами каши из корешков и травяных настоек, а в конце вот это:

Мне осталось совсем мало. Не знаю, найду ли сил написать что-то ещё в следующий раз. Не могу есть. Нет аппетита. Во рту только вкус собственной крови и волос. Волосы везде: на подушке, на полу, на столе и в этой мерзкой каше. Не представляю, как мой бедный Альбертик это ест. Меня вчера вырвало прямо в миску. Осталось только два зуба. Ногти тоже сходят, и карандаш держать неимоверно больно. Холод и темнота. А Альбертик барахтается. Носит воду, занимается стряпнёй. Вчера нашёл где-то немного масла, и теперь мы иногда зажигаем лампу.

Я всё. Сколько ещё протянет Альбертик, не знаю. Что можно требовать от десятилетнего ребёнка?»

После этого риторического вопроса на полстраницы легла жирная загогулина, заканчивающаяся кляксой от раскрошившегося грифеля. Видимо, мамаше Альбертика поплохело.

– У бабы, похоже, была лучевая, – прокомментировал Ткач, ковыряясь щепкой в зубах.

– Не факт. При цинге все те же дела: кровь из дёсен, зубы, ногти и волосы летят. Да и Альбертик этот не выжил бы, получи он дозу.

– Ну, хер его знает. Тебе виднее.

– Хорошо если цинга. Иначе топать в Карпинск стрёмно.

– А где он, этот Карпинск?

– Недалеко. Кстати, Ткач, ты в курсе, что дежуришь первым? Лично я – спать.

Глава 25