Читаем Полигон полностью

Да и выпили-то совсем немного, грамм по двести, а с Петровичем стало неладное твориться. Это мы потом уже узнали, что он пьяненький всегда такой странный, а тогда нас его поведение насторожило. Нет, не буянил он и не пытался допытаться, уважают ли его окружающие инженеры. Он тихо что-то объяснял. Причём увлечённо, с азартом. Но что он говорил – понять не смог никто из присутствующих. Он не глотал слов, говорил чётко и внятно. Только слова были незнакомые. Ну ладно, английский бы я ещё понял через пень-колоду. А немецкий, французский или итальянский – услышал бы. То есть, понял бы, что он говорит на одном из них. Смог бы я определить и башкирский или татарский… Но не тут-то было! Язык был мне неизвестен. Да и не только мне – никто из наших не смог его распознать. Ну нет – и нет. Подумаешь. Посидели мы ещё немного, да и разошлись. И забыли бы совсем про этот казус, если б не наши соседи, те самые, которые то ли филологи, то ли лингвисты. Дело в том, что дёрнуло кого-то из наших рассказать про неизвестный язык их профессору. А тот возьми да загорись, давай, говорит, этого мужика сюда, узнаем что за язык. Со скуки, что ли его так разобрало… Ну, хочешь – не жалко. Позвали мы Петровича в гости, на чай. Сидим за столом: Фёдор, я, Серёга и три профессора, беседуем о том – о сём. И тут посреди разговора один профессор начинает что-то Петровичу говорить на иностранном языке. А тот только глазами хлопает – не понимает. И весь напрягся, набычился, чего, дескать, хотите от меня? Профессор только переглянулся со своими и уже по-русски спросил:

– А вы, голубчик, из каких мест сюда переселились?

– Да не из каких, – сердито буркнул Петрович, – местный я. Тут и родился.

– А родители ваши из каких краёв родом?

– И родители, и деды, и бабки – все тутошние, оглоблинские.

– Хм… А за границей вы жили? Или хотя бы бывали?

– Нет. Тут родился, тут живу. Война началась – а мне четырнадцать годков в ту пору стукнуло – я и сел за трактор, пахать всё одно надо, война аль нет. Вот так всю жизнь на тракторе и роблю. Бывал только в райцентре два раза – и всё. А зачем интересуетесь?

– Да так, из любопытства. Люди говорят, ты языком иностранным владеешь.

– Да откуда? В школе три года немецкий учил, да и забыл уж.

– А вот товарищи утверждают, – профессор мягко указал на меня с Серёгой рукой, – что не далее как вчера вечером вы говорили не на русском языке.

– А на каком?

– Вот и мне интересно, на каком!

– А я говорил? – обратился ко мне Петрович.

– Говорил.

– Не знаю. Вчера-то я выпивши был. Может и смолол чего не то…

– Ты вы только выпивши язык вспоминаете?

– Да кто ж его знает, что я выпивши-то делаю, – вздохнул Петрович, – Я порой и не помню, что было.

– А что если провести эксперимент?

– Чего?

– Ну, повторить!

– Что повторить?

– Вчерашнее. Выпить то есть.

– А у вас ещё осталось?

* * *

Посидели мы в тот вечер славно. Выпили бутылку водки, вторую. Петрович сидит себе, улыбается. Спросишь чего – отвечает. По-русски. Да и что на шестерых две бутылки? Достали ещё одну. И ещё. Закончилась водка, иссякли запасы спирта, прихваченные на случай простуды, а ему хоть бы хны. Тут уже профессор подключился – принёс коньяк. И уже на второй бутылке Петрович плавно перешёл-таки на птичий язык. Говорил он длинно, с выражением, объяснял что-то важное, по всему видно. А профессора его слушают – рты пораскрывали, головами кивают. Потом принесли ещё коньяк…

На следующий день Игорь Игоревич, профессор-лингвист (или филолог?) признался, что и они, профессионалы, не смогли язык распознать.

– Понимаете, – жарко втолковывал он, – Фёдор Петрович явно говорил осмысленные фразы. И пользовался для этого языком. Неясно только, каким.

– Подумаешь! Мало ли языков на свете.

– Не скажите, молодой человек. Мы втроём могли узнать практически любой язык из тех, что пользуются люди. Исключая разве что язык бушменов. А распознать не смогли даже к какой группе он относится!

– Ну и что?

– А то, – торжественно объявил он, – что я с уверенностью могу заявить, что такого языка на планете Земля нет!

– Как это – нет?

– А так! Нет – и всё тут. Не используют земляне ни этот язык, никакой другой на него похожий.

– А может, он сам его придумал?

– Целый язык? не смешите меня, на это нужны годы.

– Ну, или просто издавал набор звуков?

– Нет и ещё раз нет! Фонемы языка нельзя спутать с набором звуков. Он – говорил.

– Выходит, он что же, инопланетянин?

– Не знаю… Мы записали нашу пьяную речь на магнитофон. Отправим плёнку в Москву, одному моему хорошему знакомому. Может, он разберётся…

Но и Москва ничего вразумительного ответить не смогла. Об этом мне рассказал Игорь Игоревич.