Читаем Поле чести полностью

В сентябре 1993 года все были уже гораздо умнее. Довелось мне беседовать с другим командующим, другого уже округа — старинным моим приятелем, с которым я немало натворил вместе делов на одной из войн. Он, правда, тоже оказался мерзавцем и трусом на поверку, но на момент разговора мы были еще добрыми, приятелями. Мы не умолкали ни на секунду, горячо и убедительно обсуждая женитьбу одного из наших друзей, и незаметно подвигали друг другу записочки, которые тут же писали, кстати, также остро отточенными карандашиками… Когда разговор закончился (безрезультатно), командующий честно поделил (делая вид, что ищет для меня на своем столе визитку) записочки: мне — с моим почерком, себе — со своим. Жечь в пепельнице было нельзя — все службы (почти все службы), еще в августе 91‑го года работавшие на нас, в сентябре 93‑го уже работали против нас.

Живописная фотография Невзорова в кабинете командующего Н-ским военным округом, с небольшим костерчиком на столе в пепельнице, датированная концом сентября 1993 года, могла в одночасье освободить моего приятеля от его галунов.

В августе 1991 года все еще было иначе. Страх, превративший советское офицерство к 93‑му году в тихих нелюдей, озабоченных лишь своими судьбами, только просыпался. Еще все было у нас.

Все, кроме… армии (уже обыдиоченного демпропагандой митингового сброда), средств массовой информации, оружия, жестокости и… героев.

Герои, разумеется, были, да не те: по законам жанра требовался герой в погонах — иной просто не был бы воспринят, еще не пришел октябрь 93‑го, когда судьба выдавала мандат героя любому.

Достопамятна, безусловно, ненависть. Я помню десятки генералов, сотни офицеров, сотни начальников, больших и малых, что бледнели от ярости, видя полосатый флаг демократов или слушая митинговые картавые раскаты их главарей. Люди эти точно знали, были убеждены глубочайшим образом в необходимости очищать страну от этой нечисти, причем очищать любым способом. Более всего, конечно, импонировал способ кровавый: и генералитет, и члены правительства, и руководители всех уровней (от спецназовского старшины до директора завода) аж выпевали тогда словечко «мочить!» при виде любого сборища с полосатыми флагами.

НАШ круг был чрезвычайно силен, обширен, как-то мощно многолюден, достаточно было, как говаривал Достоевский, «поскрести» любого небомжа, любого хозяйственника или вояку, практически любого начальника, унтобы обнаружить единомышленника, готового умереть за Родину немедленно и с колоссальным удовольствием.

На тот момент, когда мы в сентябре 1991 года пришли в себя от глупейшего и страшного поражения и подсчитали потери и тех, кто остался, выяснилось, что этих самых НАШИХ в стране не наберется и сотни, включая тех, кто в тот момент проводил время в «Матроской тишине».

Демократы этого, вероятно, не ожидали сами, помня постоянно звучавшую, как в митинговой, так и в печатно-телевизионной их бредятине, ноту неподдельного ужаса. Такие слова, как «ОМОН», «ДЕСАНТНИКИ», «КАЛАШНИКОВ», демократа со слабыми нервами доводили до истерики. Их дикторы и ведущие ТВ с неподражаемым выражением всегда выговаривали, картавя сильнее обычного, самое страшное слово — «Бэ-тэ-эрры».

Все это были слова-заклинания, которыми призывался мерзкий дух тоталитаризма.

Помню забавный случай, очень хорошо показывающий страх демократов до августа 91‑го года.

По ТАСС и всем средствам массовой информации пошла паническая весть, подтвержденная большим по тем временам демократом Полтораниным, о том, что советская военщина готовится сбить спутник «Российского телевидения». «Российское телевидение» тогда только образовалось, подмело во всех студий страны всякую телевизионную мелкоту демнаправленности и уже достаточно прочно выходило в эфир, гадя, конечно, со страшной силой и азартом.

Судьбой спутника «Российского телевидения» обеспокоились все — и в средствах массовой информации, и за границей, — и поднялся вой, да такой силы, как будто бы речь шла о второй Хиросиме.

На самом же деле очень недурная по тем временам компания: тогдашний председатель Гостелерадио СССР Кравченко, парочка вэдэвэшных генералов, парочка пэгэушников, и еще кое-кто — ели торт по случаю дня рождения одного из пэгэушников. То ли Кравченко, то ли еще кто-то из телевизионщиков посетовал, что Российское ТВ запускает свой спутник.

Я немедленно (реакция была естественной) предложил его сбить ракетой, благо ракеты пока в наших руках.

Подано мною это было, разумеется, как эдакая шуточка, и веселье вызвало соответственное, хотя понятно было, что шутки-шутками, а мысль, что называется, ОЧЕННО по душе. Один из вэдэвэшных генералов аж закатил глаза и от удовольствия потянулся прямо за столом во всю ширь своих десантных ручищ…

Ну, посмеялись и забыли.

Кто-то из присутствовавших при съедении торта уже вечером рассказал об этом милом казусе своим приятелям. Историю бездарно, по обыкновению, но методично проверило ГРУ, посмеялось и через своих людей в демократических кругах забросило в прессу…

О том, сколь силен был испуг демократической общественности, я говорил выше.