Читаем Подфлажник полностью

Залесский любил свою жену, какой-то особенной любовью, и только ему одному понятной. Находясь вдали от дома по несколько месяцев подряд, он постоянно убеждался в таком своенравном отношении к этому высокому чувству, которое даётся каждому человеку для испытания на его жизненном пути. Каждому человеку дано с рождения это бесценное право, и только он сам может правильно им распорядиться. "Правильно ли я использую своё чувство?" – рассуждал в своих раздумьях Николай. Он отчётливо понимал, что с каждым прошедшим годом, Ирина становилась ему родней и дороже, словно действительная вторая половинка тебя самого, частичка твоего собственного тела, без которого сама жизнь стала бы бессмысленной. Но существовало в жизни ещё одно непонятное чувство, чувство влюблённости, что могло вспыхнуть, словно молния и так же внезапно угаснуть. Каждая вспышка влюблённости сродни эйфории, это зависимость, от которой нельзя вылечить, которая проходит, сама по себе, оставляя в прошедшем времени реальную жизнь с настоящими, устоявшимися критериями оценки и самооценки человеческой морали, раскладом жизненно необходимых качеств, устоев и самих привычек. Ирина для Николая была женой, в полном смысле этого слова, с самых первых дней их совместной жизни. Она сразу, словно, вжилась в эту роль. Она её не играла, она жила в этом образе. Это было для неё, что-то родное и понятное только ей. Как любимая работа или хобби. Работала женой, с трепетом и полной физической отдачей, выполняя все возложенные на неё женские заботы. Находясь дома, Николай заботливо помогал жене по дому, но сталкиваясь с какими-нибудь мелкими прорехами не мог смолчать и пытался в лёгкой шуточной форме как-то заострить на них внимание жены. Как муж и мужчина, добывающий "хлеб насущный", он имел на это полное право, как моральное, так и религиозное. Ирина критику воспринимала остро и в штыки, что особенно не нравилось Николаю. Ведь, он не в обиду критиковал, а для улучшения общего положения домашних хозяйственных дел. Радовало, что жена быстро остывала и, понимая свои ошибки, принимала поправки мужа, как должное. Конечно, в её руках любая работа горела. Она не могла делать что-то спокойно, с тонким подходом к определённой работе. Ей надо было сделать всё в один присест. За определённый отрезок времени она могла переделать уйму всякой работы. Конечно, качество этой работы, как обычно и бывает, соизмерялось временем, затраченным на неё, и желало быть лучшим, что особенно раздражало Николая. Он любил делать что-то одно, но досконально и основательно, чтобы качество оставалось на самом высоком уровне. Что не всегда могла понять жена. Ей казалось, что он специально всё делает медленно, чтобы позлить её. Вот, в такой именно мелочи и было у них не восприятие семейного подхода к общему ведению домашнего хозяйства. Всё у них ладилось, проходя по наименьшему пути сопротивления, как в электротехнике. Поэтому и прожили немалую совместную жизнь. Как-никак, а двадцать лет – это приличный отрезок времени и пройденного жизненного пути. Режим жизни был, как и у многих советских семей. Работа, вечерний отдых у телевизора, иногда посещали кинотеатры или концерты, ходили в гости и приглашали гостей к себе. Так и шли год за годом. Быт потихонечку отталкивал любовь на второй план, и она становилась чёрствой и обыденной. Между ними не было каких-то любовных игр или кокетства, всё осталось далеко позади, в тех временах, когда отношения только зарождались. Так сложилось, что Ирина всегда спать ложилась раньше, а Николай ещё смотрел телевизор или читал газеты. Поджидая мужа, она дожидалась любви, словно продолжения семейных обязанностей. Имея превосходную женскую фигуру, ярко выраженные формы отличного бюста и утончённую талию, она никогда не использовала это оружие страсти в отношении мужа, чтобы умело завлечь его в паутину своих любовных сетей. Женской хитростью, почему-то, Всевышний обделил Ирину, а Николай вызвать её на откровенный разговор не хотел и считал, что до такого она сама должна дойти, пытаясь всячески взбодрить и расшевелить её фантазии. Однако всё оставалось по-прежнему, а жизнь быстро проходила и шаг её постоянно ускорялся. Страсть постепенно остывала и уже просыпалась только в процессе исполнения супружеских обязанностей, когда жена начинала отвечать на ласки Николая. А ему всегда хотелось чего-то страстного, особенного. Чтобы гореть в пламени любви и сгорать до тла, но, увы… Такая холодность лишала Николая жизненного стимула. Жизнь без страсти, всё чаще напоминала ему угасающий костёр, которому не доставало свеженьких просохших дровишек. Ни преданность жены, ни её христианская порядочность, ни самая высокая гильдия хозяйственности не могли заменить Николаю основного его желания – чувства наивысшей страсти от остроты флирта. Ради этой красивой игры, от которой вспыхивала настоящая страсть между мужчиной и женщиной, стоило жить, ибо страсть, овладевая мужчиной, толкала его на подвиги во имя любви и на всевозможные безрассудные поступки, это те дровишки, которые были нужны для обильного костра любви. Ради этого стоит жить. Но так, ведь, устроен мужик, что рано или поздно, а особенно, когда ему уже за сорок, когда в нём страх просыпается перед приближением критического возраста, ему сильно захочется прочувствовать остроту страстного желания. Чтобы так, как в юности. Чтобы жить и не увянуть. Вот и приходят к Николаю всякие таинственные и, только мужчине понятные, мысли. А если в это критическое время появляется та, которая сумеет возбудить в нём давно забытые страстные порывы неуёмного желания и мужчина становится, словно зомби, неподвластным своей воле и рабом своих желаний? А это – уже неизлечимая болезнь, которую может вылечить только терпение и время.