Я представила, как каждый день сестра идет на работу в отель, постепенно поднимаясь к горе, в самую высокую точку города и в самое последнее здание на краю бесконечной тайги. Она идет этим путем в утреннем тумане, в вечерних сумерках, под бирюзовым весенним небом, под дождем и в снегопад. В очень сильный мороз она вызывает такси, но сильные морозы случаются здесь все реже. Хотя разве я могу сказать точно, я же здесь больше не живу.

– Как это – все время жить в одном месте? – неожиданно для себя спрашиваю сестру.

Она задумывается, мой вопрос явно заинтересовал ее больше, чем все остальные. А может, она прямо сейчас ищет в нем какой-то неприятный для себя скрытый смысл.

– Мне правда интересно, – на всякий случай оправдываюсь я. – Я все время переезжаю, и мне нигде особенно не нравится… Короче, просто интересно: как чувствуешь себя, живя в городе, где ты родился, ходил в школу, работаешь, всех знаешь?

Лицо сестры как будто добреет, и она быстро и как-то непривычно легко отвечает:

– Чувствуешь себя хозяйкой. Наверно, как-то так.

Пока мы идем назад к дому, я думаю над словами сестры. Слово «хозяйка» мне никогда не нравилось, но это потому, что я вкладывала в него какой-то неправильный смысл. Сестра говорила явно о чем-то другом. Мне показалось, что о постоянном внимании к месту и любви, появившейся из этого долгого досконального внимания.

– Я, кстати, хотела завтра пойти разобрать вещи в комнате отца, я же ее продавать буду.

– Тебе помочь? – быстро предлагаю я, не столько из желания быть полезной, сколько из-за возможности покопаться в вещах отца. Я никогда не была там, где он жил после развода с матерью, и мне очень интересно, какие у него вообще могли быть вещи и смогут ли они рассказать еще что-то о нем.

– Давай, заходи ко мне утром, вместе пойдем.

<p>Утопленники</p>

Заснуть в своем бывшем доме не получалось: было страшно снова лежать в одной комнате с матерью и слушать, как она дышит. Мне не хотелось видеть мать спящей, точно так же как не хотелось видеть ее мертвой. Если бы я тоже уснула, то мы бы с ней сравнялись в своем пограничном состоянии, а так было чувство, будто я подглядываю за чем-то недозволенным.

Я встала и пошла в другую комнату, села на диван и стала разглядывать тени от комнатных растений. На стенах они были больше и причудливее, чем сами фикусы, алоэ и декабристы, и походили на гигантские водоросли, колыхавшиеся по стенам квартиры.

От этих теней становилось так же тоскливо, как и от спящей матери, но бежать среди ночи из дома было некуда, поэтому я попыталась вспомнить, когда впервые испытала это странное, будто чье-то чужое, чувство.

Наверное, это началось с истории про затопленный Езагаш и повесившуюся бабку Тасю, плотно переплетенной с другой, которую я услышала в детском летнем лагере год спустя. Обе они стали основанием, на котором вырос мой собственный Дивногорск – город, куда переселились утопленники.

Лет до четырнадцати я обожала летние лагеря. Опасности в них подстерегали обычно девочек постарше, а маленькие одиннадцатилетние гусеницы вроде меня чувствовали себя в них прекрасно. Я выглядела младше своих лет, и это делало мое пребывание в лагере более безопасным.

Самым приятным было то, что можно было совершенно безнаказанно сбежать от своей семьи и целый месяц быть кем-то другим, жить только свою летнюю жизнь.

В тот раз меня отправили в один из старших отрядов, где подростки, видя, что я гораздо младше, старались меня опекать.

В отряде я быстро обзавелась пятнадцатилетним отцом и четырнадцатилетней матерью. Новых родителей звали Марина и Игорь, они, кажется, даже не встречались, но я была их общим ребенком. С Мариной и Игорем можно было ходить на дискотеки, курить в лесу, а по ночам слушать страшные истории.

Одна из таких историй оказалась про Дивногорск, ее рассказывал Игорь, пришедший вместе с еще двумя парнями в девчачью комнату после отбоя. Мы сдвинули кровати, чтобы все поместились в безопасный круг, и сидели в темноте, ощущая плечи и колени друг друга, готовые в любую минуту завизжать или засмеяться.

После рассказов про гроб на колесиках, пиковую даму, пирожки из котят и детей и шапку-самосранку, которые мы все слышали миллион раз, история про Дивногорск заставила нас всех затихнуть и слушать по-настоящему.

– Когда строили Красноярскую ГЭС, затопили кучу деревень, – серьезным взрослым тоном начал Игорь. – В этих деревнях были кладбища, и их тоже затопило. Прошло немного времени, и гробы с покойниками стали всплывать и кружить по водохранилищу, как лодки. Рыбаки, встречавшие такие плавучие гробы, сходили с ума, но не это было самым страшным.

Игорь выдержал паузу, наслаждаясь нашим заинтересованным молчанием, и продолжил: