Сейчас маме было около семидесяти, и на скалы она больше не лезла, но по-прежнему ходила по пятнадцать километров по горам и продолжала бежать из дома к многочисленным друзьям и знакомым по походам. Мама выглядела счастливой. Мама вообще стала гораздо счастливее, когда мы все разъехались.

Все наше с сестрой детство мать была мрачной и подавленной, все делала как будто через силу. Она была не просто усталой, от нее веяло безысходностью, и я очень за нее боялась. Мне казалось, что на эту безысходность, как на ленту для мух, налипнут все болезни и несчастные случаи, которые только бывают в мире, и мамы не станет.

А однажды я увидела маму в кругу друзей, и оказалось, что она умеет улыбаться, смеяться и даже шутить. Долгое время я думала, что дело было в отце, что это он забрал ее радость и держал, как принцессу, в заточении, издевался и мучил. Но когда в мои четырнадцать родители развелись, мама не стала счастливее, и в этом была уже явно не вина отца. Вообще-то я думаю, что – моя. Дочь-подросток и мать, которая не умела или не хотела быть матерью, запертые в одной квартире, – звучит как катастрофа, а не как формула счастливой жизни. В это время мы обе ходили по краю какой-то жуткой межкомнатной пропасти, я так хотела, чтобы мама сказала мне что-то кроме «Как дела в школе?», «Еда в холодильнике», – но она не говорила ничего.

Дом и дети были явно не маминой стихией, и я бы сказала ей, что уважаю ее выбор отстраниться от нас (сейчас-то уж точно), если бы она хоть раз сказала об этом честно.

Она могла сказать мне, что в то время замуж нужно было выйти обязательно, что о материнстве она ничего не знала, что вообще детей не хотела, что просто опустились руки, когда оказалась с двумя детьми и мужем, который про детей ничего знать не хочет, а уж тем более как-то помогать.

А я бы ответила: «Я понимаю, мам, и я тебя в любом случае люблю».

Я не всегда вела с мамой воображаемые разговоры. Однажды, насмотревшись на то, как московская подруга общается со своей матерью, как ей постоянно прилетает ласковое материнское «люблю тебя», я так расхрабрилась, что спросила по телефону:

– Мама, а почему ты никогда не говоришь, что любишь меня? И почему мы вообще так не говорим?

В трубке повисло молчание. А потом какое-то странное стыдливое «пфф» и «приедешь в следующий раз – обязательно скажу».

Хотелось увидеть мамино лицо в этот момент, но я его не видела. Несколько лет назад мы с сестрой попытались подсунуть маме смартфон, чтобы можно было созваниваться по видео. Я уже пять лет жила в другом городе и домой приезжала всего раза два, я думала, что мама обрадуется возможности видеть меня во время разговоров, но она почему-то не обрадовалась и вообще отказалась от смартфона.

«Я консерватор», – сказала она сестре свою любимую фразу, которой объясняла нежелание пробовать что-то новое. То же самое она сказала, когда мы предложили ей использовать средство для мытья посуды и губку вместо хозяйственного мыла и тряпки.

Сейчас я думаю, что все эти отвергнутые смартфоны, губки и средства для мытья посуды наконец-то объяснили мне, почему маме так тяжело было сказать «я люблю тебя». Ей сложно пробовать что-то новое, к чему она не привыкла и чего, скорее всего, не слышала и не видела сама.

Но мне все равно обидно, ведь я – не губка для мытья посуды, для меня можно было сделать исключение.

<p>Хозяйка слаломной горы</p>

– Смотри, что я в альбоме нашла.

Я иду на кухню на голос матери. Она протягивает мне лист бумаги, и я узнаю свой детский рисунок, за который мне когда-то попало. Это было не изображение голых людей и не какая-нибудь обезглавленная женщина с надписью «Моя первая учительница», а обычное семейное древо, которое мы рисовали для урока в третьем классе.

Мое дерево, правда, росло не из земли, как у всех, а из-под воды Красноярского водохранилища. Над синей поверхностью торчало только четыре ветки – отец, мать и мы с сестрой. Бабушки, дедушки и все родственники отца были скрыты под водой. Особое место под водой занимала бабка отца Зося, бившая его по лбу ложкой, о чем отец любил рассказывать каждый раз, когда мы садились за стол.

Почему отец жил с бабкой, а не в доме матери, мне никто не объяснил.

Кроме дерева, на дне я нарисовала еще дома с крестами на каждой крыше, гусей, кошек, собак и коров. Все они научились плавать и прекрасно себя чувствовали.

«Почему твое дерево растет из-под воды?» – вспомнила я вопрос классной руководительницы. «Потому что все наши родственники остались на дне Енисея. Нам даже не к кому ходить на кладбище», – радуясь такому вниманию к своему рисунку, ответила я.

Не помню, что сказала учительница, а вот отец, которому я принесла рисунок из школы, очень разозлился.

– Нельзя показывать нашу семейную историю кому попало! – кричал он. – Зная, откуда человек и кто его предки, можно узнать про него все! Ты хочешь, чтобы чужие знали про тебя все?!

– Нет, наверное, – подумав, ответила я.

– Вот и отлично, дуй отсюда и рисунок свой забери!